Белый танец, или Русское танго - Михаил Константинович Попов

class="p1">— А я гляжу, кто сь это на танке приехал! — раздался под стать шагу скрипучий одышливый голос. Пляскин обернулся. В тёмном куле одежды, подпёртом батожком, трудно было что-либо разобрать. И Пляскин не узнал, а, скорее, догадался. Это была Василиса. Последняя, как он слышал ещё три года назад, деревенская старуха.

— Степан, что ли? — проскрипела бабка. Точь-в-точь как давешняя ворона.

— Степан, — откликнулся Пляскин. — Здорово, Матвеевна!

— Да ты чего — всё смекаешь раскрыть?

— Всё, — отчеканил Пляскин. — Не сидеть же запечным тараканом.

— Чего сь? — не поняла Василиса.

— Открою, говорю. Всё открою. В бэтээре в щель нагляделся. Будет!

— А батька-то с маткой, царство им небесное, только напереду, когда приезжали… Да и то пол-окна. Да в куфне ишо. А так в досках держали.

— А у меня будет открыто. Все окна открою. Все двенадцать…

— Дак ить поедешь — заколачивать придется. Хлопот-то!

— А я не поеду.

— Но?

— Жить буду.

— Совсем?

— Совсем!

…Переднюю — так звали чистую просторную горницу — Пляскин отворять не стал. Так и осталась на замке. К чему обогревать пространство да тратить дрова? Потом уж, разве, — ближе к лету.

Дрова в печке догорали. Палить её докрасна было опасно. А ну как потрескается от перепадов да разницы температур, а ну как поведёт? Поэтому оживлять да подбрасывать дрова больше не стал. Прогорит — и хватит. Тепла, конечно, немного. Сыро. Зябко. Да в таких ли условиях доводилось ночевать. А тут под крышей. Да под какой! Под родимой!

На столе в прихожей стоял старенький «Рекорд» — радиола аж 1952 года выпуска. Тут же лежала стопка пластинок. Пляскин воткнул штепсель, щёлкнул тумблером. Шкала настройки осветилась.

— Надо же! — вслух удивился он. — Пашет! Ну-ка, ну-ка!..

Пластинки были старые. Однако старушки-радиолы все же моложе. Адамо — «Падает снег». Рафаэль. Магомаев. Серия танго. Кристалинская. Снова танго.

Пляскин любил танго. Его, Пляскина, нутро всегда было напряжено. А эта щемящая, грустная музыка, эти сентиментально-манерные слова так ослабляли вечно взведённую пружину, что отходили все заслонки и заглушки. Больше того. Эта музыка так порой его забирала, что он, к удивлению своему, обнаруживал на глазах слёзы — то, что, казалось, навсегда уже утратилось.

Пластинка закрутилась, потом, слегка заедая, зашелестела, и в избу робко проник мягкий тенорок:

Мне бесконечно жаль своих несбывшихся мечтаний,

И только боль воспоминаний гнетёт меня…

Под матицей в прихожей свисало кольцо. Другое, Пляскин знал, есть в передней. Здесь и там подвешивали зыбку. Там его, дристуна, качала мать, здесь — по очереди дед или баба. И было это сорок с лишним лет назад.

До потолка оказалось рукой подать. «Как в блиндаже, — отметил он. — Чуть, разве, выше». И, продев руку в кольцо, слегка подтянулся. Зачем он это делал — не думалось. Это напоминало кожаную петлю в трамвае. Держался за кольцо, слушал мягкий жалобный тенор. И совсем мимоходно подумал, что кольцо выдержит.

Потом он сидел на узкой железной койке. На этой койке скончался его дед — ему было под семьдесят. Через десять лет здесь отошла его бабушка. Ей было почти восемьдесят. А дальше?

Пляскин откинулся назад и прислонился к стене.

Отец с матерью почили не здесь. Они покоятся далеко. А умерли совсем не старыми. А может, потому и не старыми, что далеко? Или это не зависит? Наверное, нет. Ведь для отца места, где похоронен, и эти — не родина. Его прибило сюда не по своей воле. Малолеткой пригнали с Дона в окаянном 1930-м. Ну а ему, их наследнику, что суждено?

Мысли кружились, как старая заезженная пластинка, слегка спотыкаясь и вибрируя, и как-то незаметно, не успев даже разуться, он уснул.

Проснулся Пляскин от боли. Левая рука, неловко подвернувшаяся, затекла. А ещё чем-то острым накололо запястье. Он высвободился. Морщась от противной истомы, которая корёжила пальцы, правой рукой хлопнул по карману «хэбэ». Патрон. Тот самый — «последний». Это он остриём пули давил на сухожилие.

Пляскин отстегнул пуговку. Блеснув тусклой латунью, патрон лёг на ладонь. Это был третий по счету «последний». Первый затерялся где-то ещё по дороге в госпиталь, куда его, Пляскина, доставили без сознания. Второй, спустя год, он отдал смертельно раненному другу. А третий… Пляскин подкинул патрон на ладони и сунул обратно. Пусть будет вместо талисмана.

* * *

С приездом Пляскина деревня заметно преобразилась. Снежную целину опутала мягкая сеть троп и тропинок. И все они вели от одной, в общем-то, ничем не отличавшейся от прочих, — избы Степана Пляскина. Тропинка вела к реке, где появилась постоянно отворённая прорубь. Лыжный след уходил к опушке леса. Другой — в сторону села, где находилась центральная усадьба совхоза. Ещё одна нитка тянулась к леспромхозовскому посёлку, раскинувшемуся в противоположной стороне в глубине леса. Но едва ли не самой торной оказалась дорожка, соединявшая избу Степана с избой Василисы.

Единственной деревенской обитательнице заметно полегчало с приездом Степана. Он крепко её выручал. С центральной усадьбы, или со стройки (так по старинке звали посёлок леспромхоза, хотя там лет двадцать ничего уже не строилось), Степан носил, не обходя старухиной избы, хлеб, сахар, чай. Попросила его — починил плитку, отлудил самовар. А по весне вычистил свой колодец, поставил электронасос и стал носить бабке донную воду. Сравнишь ли чаёк из водицы колодезной с речной, загубленной сплавом!

Довольна была Василиса своим соседством. Особенно попервости. Но потом затревожилась. Бывало, выходила она из избы на звоз, озирала чёрные избы, и какая-то властная гордость охватывала её. Все померли или разъехались, а она вот осталась, сбереглась и стала единственной наследницей, хранительницей и радетельницей этой опустевшей, заброшенной деревни. Шутка ли — такие владения! А теперь — нет. Выглянет в растворённую створку — а с улицы доносится перестук. Это Степан что-то там мастерит. Что он мастерит, что смекает — ей невдомёк. А того пуще — зачем приехал сюда, зачем уединения лишил. Не вытерпит подчас старая, придёт украдкой к Степановой избе, остановится под звозом, потопчется, да так ни с чем и уйдёт — поди разбери, что там за затворёнными дверями деется.

По весне Степан приладил возле избы Василисы скворечник. Но ясно дело, не только его он мастерил дни напролёт.

Однажды, уже в апреле, Василиса услышала трактор. Из окна было видно, что сани гружены брёвнами. Куда их везли, понять было нетрудно — к Степану. Но зачем?

Когда трактор уехал, Василиса вышла на крыльцо. От Степановой избы доносился звон топора. По тропинке, которая уже просела, старуха заковыляла в угор. Груда брёвен была