Бык - Олег Владимирович Кашин
Только после наступления нового 2026 года я нашел возможность снова сесть за задуманную когда-то книгу и практически сразу обнаружил, что она нуждается в лирическом герое — человеке, который будет, проживая какую-то жизнь, говорить с читателем моим голосом и делиться моими мыслями. Тогда я придумал провинциального чиновника, который едет по распавшейся России, и уже на второй написанной странице с изумлением обнаружил, что вместо ожидаемых размышлений этот человек, не предупредив даже меня, свернул в направлении детективного сюжета.
Но почему бы и нет. Еще с детства у меня привычка в стрессовые моменты (сложный экзамен, любовная драма и т.п.) читать детективные романы. С 2020 года я читаю их уже каждую ночь, вечный стресс, и хотя мысли написать собственный детектив у меня никогда не было, теперь я позволил себе поплыть по течению — если герой оказался более уместным в детективе, а не в тяжеловесном размышлении, значит, так тому и быть.
Что касается формы — я понял, что увереннее всего чувствую себя в филологическом романе, который как раз и уместен в сочетании с низким жанром, чтобы сказать читателю — ты не думай, что это что-то низкопробное, я-то сам очень начитанный. Начав с абстрактной охоты за неким артефактом, я практически сразу в качестве его выбрал картину — очевидно, меня вдохновил «Щегол» Донны Тарт. Протез у главного героя — видимо, от Корморана Страйка. На своем канале в YouTube я уже второй год читаю вслух неочевидные книги других авторов, и постоянные зрители моего канала (и просто те, кто сам читал те же книги) легко узнают в тексте «Быка» оммажи «Доске Дионисия» Алексея Смирнова фон Рауха, «Международному человеку» Михкеля Муття, «Чего же ты хочешь» Всеволода Кочетова — от последнего, не меняя своих вычурных псевдонимов, ко мне перешли двое известных героев, со взглядами, голосами и манерами которых я знаком и по «Последней ступени» Владимира Солоухина, также запланированной мною к прочтению вслух. Каждый, я думаю, узнает топонимику из «Матренина двора» и удар молотком об рельс из «Ивана Денисовича», а из более хитрого — как Клим Самгин ходил в театр на «На дне», так и мои герои по вечерам смотрят мои стримы, такая шутка для своих. Есть и сцена из «Калины красной», и хотя у Шукшина была и повесть о Егоре Прокудине, не буду делать вид, что я вспоминал о ней, нет, «Калина красная» — это прежде всего фильм, и наряду с литературными источниками вдохновения в «Быке» довольно много кино. Поместив героя в контекст советского Туркестана начала 1920-х, я не мог не встретить там товарища Сухова из «Белого солнца пустыни», сделавшего, очевидно, карьеру партийного работника в молодой республике, а писать о женском возмездии, я думаю, невозможно, не имея в виду два главных фильма на эту тему — мировой шедевр Тарантино и наш Балабанова. О Балабанове я также вспоминал, когда писал о подозрительном узбеке, оказавшемся в итоге хорошим — помню свои эмоции от похожей сюжетной линии в «Мне не больно», в котором реальный трюк заключался в том, что знакомый с прежним творчеством режиссера зритель ждет какого-нибудь ксенофобского катарсиса, а вместо него неожиданная толерантность — ну и мне, я надеюсь, удалось обмануть ожидания тех, кто думал, что знает, чего ждать от «нациста Кашина». И еще тарантиновской мне захотелось сделать главу 77 — дополнительный финал как будто уже закончившегося диалога главных героев. Звучащие в жизни моих героев песни, кажется, их четыре, две из тех фильмов, две — просто мне нравятся, так что за «Плот» и «Одинокого пастуха» спасибо режиссерам, а за «Ту, которую я люблю» и «Аутсайдеров» — Борису Гребенщикову и Славе КПСС. Пока благодарил, вспомнил пятую песню — «Синий трактор», и в таких случаях говорят (Артуру Днепровскому и Артему Колпакову) «спасибо за детство», только уже не за мое, а моего сына, которому я посвятил этот роман. И полторы загадки для самых внимательных читателей: одна глава полностью выросла из единственной строчки того же Гребенщикова, и еще кое-что (что?) я взял у Хичкока.
Когда я начинал писать, моих героев звали иначе. Только к концу книги я вспомнил «Слово о полку Игореве» и поменял имена, постаравшись, впрочем, чтобы они не стали спойлером (вы же помните, кто мстил и кто плакал, и что мужья-князья там тоже разные?). Еще одна неожиданная для меня самого литературная аллюзия пришла в самом конце книги. Оказалось, что когда пишешь о переживающей сильные эмоции женщине, находящейся в темном помещении, сама собой приходит строчка из «Анны Карениной».
Такой же незапланированной оказалась историческая сюжетная линия («исторический роман сочинял я понемногу»), составляющая, наверное, половину моего текста — она, я думаю, родом из скучного телевизионного кино восьмидесятых, когда современные сыщики ищут скрипку Страдивари или картину Рембрандта, а параллельно нам показывают, как в далеком прошлом мастер создавал свой шедевр. И здесь уже наша оригинальная ирония судьбы — о европейских старых мастерах мы, как правило, знаем гораздо больше, чем о многих из тех, кто жил и творил в СССР в ХХ веке. Я написал в начале книги, что все герои выдуманы и совпадения случайны — да, это так, но странно было бы отрицать, что фамилия (и оба имени — это тоже важно, он умер всего пятьдесят лет назад, а по поводу того, как его звали на самом деле, до сих пор нет ясности) моего художника и его биография совпадают с фамилией и судьбой реального Лысенко, который, как и у меня в книге, лишившись права на живопись во время борьбы с формалистами, отсидел в лагерях, а потом до самой смерти работал маляром в совхозе. О том, как он жил, не известно почти ничего. Тридцатые, сороковые годы двадцатого века, да чуть не весь двадцатый век — наше Средневековье, и у меня, я надеюсь, получился его портрет. Вечная мерзлота, которую нужно долбить, извлекая из нее мамонтов,
