Кайрос - Дженни Эрпенбек
Цветы, бокалы для шампанского и пирог, оставшиеся со вчерашнего, черного, дня, еще стоят на столе, когда Катарина вечером возвращается в свою мансарду. Она все убирает, отрезает себе кусок пирога и съедает. Завтра в Берлине в бистро? Завтра в Берлине в бистро. Какая тень омрачила вчера ее жизнь? Что это было? Или совсем ничего не было? Неужели она не может полагаться более на свою память? Спустя день она сидит с Хансом в Берлине в бистро, как всегда. Или как раньше? Ханс выжимает ей в чай лимон, на столе лежат его очки и пачка «Дуэта». «Валентин и Валентина» назывался фильм, который она посмотрела два дня тому назад во Франкфурте. Когда невидимка-Ханс держал ее за руку. Теперь она видит Ханса, он сидит напротив, курит, заказывает еще один корн к кофе и совершенно небрежным тоном произносит: Собственно, я испытал облегчение, когда уехал от тебя два дня тому назад. Облегчение? Да, правда, облегчение. Тут Катарина берет чайную чашку, вытягивает руку, пристально смотрит на Ханса и выпускает чашку из рук, та со звоном падает на пол, и чай превращается на каменном полу в миниатюрный океан с островками-осколками фарфора. И вот уже к ним спешит официантка с тряпкой. И вот уже Катарина встает, просит извинения и отодвигает стул, чтобы помочь официантке.
Мальчишником-девичником назовут они этот праздник задним числом. Назовут день спустя, уже состоя в счастливом браке. Белое летнее платье, к нему фата, сшитая из куска гардины, белые колготки и белые сандалии, которые ее мама носила в шестидесятые и уже собиралась выбросить, а ведь они впору Катарине и снова вошли в моду. Что он скажет, когда увидит ее такой? Предвкушение – еще прекраснее самой любви. В белом летнем платье ожидает она своего жениха, фату она приколола к волосам, на ногах у нее белые сандалии, а еще марш Мендельсона, она торопливо нажимает на кнопку «пуск» кассетного магнитофона, а потом бежит к двери.
Хансу она открывает вся в белом, с головы до ног.
Неужели он ей не верит, не понимает, что его подозрения беспочвенны? Он должен ей верить. В качестве утреннего дара после первой брачной ночи она безмолвно, еще не успев поздороваться, снова протягивает ему ключ от своей берлинской квартиры, так что ему ничего не остается, кроме как этот ключ принять. Потом он поднимает фату и целует свою невесту, потом поднимает ее свадебное платье и снимает с нее через голову, из сандалий она выскальзывает сама, и сама быстро снимает колготки, при этом переступает с ноги на ногу. Теперь в ванне, с белой, свадебной, пеной для купания, он сидит спиной к сливу, чтобы ей было удобнее. Он читал, что у людей с острыми коленями сложный характер, говорит он и показывает на свои колени. Чушь, говорит она, у тебя острые колени, но ты добрый, а у меня круглые колени, и я тоже добрая. Они лепят друг другу на лицо бороды из пены, гонят друг на друга волны, всячески веселятся и выдумывают всевозможные детские забавы, а потом, чистые до блеска, ложатся вместе в постель, брачная ночь поневоле превращается в брачный вечер, полотенце, чтобы защитить простыню от пятен, Катарина, как нравится Хансу, заранее положила под подушку.
И все же, пока она испытывает облегчение оттого, что они помирились, и он испытывает облегчение оттого, что они помирились, и пока она смеется и пока смеется он, и пока она его целует и пока он целует ее, в разгар всей этой радости в условном пространстве, за пределами их плоти, один пласт времени незаметно отделяется от другого. Кошмар, который Катарина в течение часа переживала в уборной на Франкфуртском вокзале, и он, и она обходят молчанием, этот кошмар не вызывает никакого отклика. Ханс не говорит о нем, потому что не может и не хочет о нем знать, а Катарина – потому что не рассказывает о нем Хансу. Слезы умиления выступают у Ханса на глазах от всей этой постановки, которую сыграла ему милая его девочка, однако в этом театральном действе он различает и капитуляцию. Вот только чью, ее или его, он не понимает.
В шесть часов вечера свадьба завершается, Ханс должен вовремя явиться домой на ужин, ведь сегодня приходит в гости Хайнер, да, Хайнер Мюллер. А Катарина опять возвращается во Франкфурт.
I/26
Свадебный спектакль, который сыграла Катарина для Ханса спустя два дня после бурной сцены на вокзале, был вдохновлен ее любовью к нему.
Однако в равной мере он был вдохновлен и ее горячим желанием остаться в театре. Ведь если бы Ханс ей не поверил, то разве не пришлось бы ей навсегда оттуда уехать?
За всю свою жизнь она никогда не видела ничего прекраснее пыли, поднимающейся в свете рампы над черным дощатым полом, когда Фоант говорит Ифигении и ее брату Оресту «прощайте». Катарина стоит в кулисах, созерцая одновременно и превращение, и то, как это превращение создают. Публика плачет, а техники готовятся опустить занавес. Орел, которому надлежит пасть наземь в волчьем ущелье, сделан из настоящих перьев и весит три с половиной килограмма, но для того, чтобы его падение вызвало у публики желаемое потрясение, а не смех, к чучелу прикрепляют леску, а потом медленно-медленно опускают, и тогда орел, паря на глазах у зрителей, пересекает задник сверху вниз по диагонали. Так он кажется могучим и величественным. Правду, говорит Клаус, декоратор, нужно делать как следует, чтобы в нее поверили. Для «Битвы Арминия» фон Клейста весь пол покрывают пахотной землей, актеры вынуждены перемазаться с головы до ног, но для понимания пьесы важно, чтобы грязь облекала их во время спектакля, как вторая кожа. Предательство выглядит в синем свете не так, как в красном, ария во время репетиции, под аккомпанемент одного лишь пианино, воспринимается не так, как в сопровождении оркестра. Труппа из Софии приезжает на трехдневные гастроли, Катарина не понимает по-болгарски ни слова, и все же игра производит на нее глубокое впечатление, после финального спектакля они все вместе сидят в театральном буфете, и пьют, и поют, и
