Ресторанчик «Улитка» - Ито Огава

Когда ты тоже попадешь в мир иной, я расскажу, как рожала тебя.

Помнишь крылатое выражение о птицах, которые улетают, не оставляя следов?

Это мое первое и последнее настоящее письмо.

Мне жаль, что я такая нерадивая мамаша.

Да, и самое главное — твое имя! «Рин» в «Ринко» — это не намек на «фурин». Разве есть на свете родитель, который назвал бы своего ребенка «дитя интрижки»? Когда я утверждала обратное, мне просто хотелось скрыть смущение. На самом деле я назвала тебя Ринко с надеждой, что твоя судьба сложится благополучнее моей. Я хотела, чтобы ты прожила свою жизнь честно, усердно трудилась, была человеком высоких этических принципов. К счастью, моя надежда сбылась, а значит, не зря я взяла для твоего имени иероглиф «рин» из слова «ринри» — этика. Не стесняйся своего имени, будь человеком гордым и достойным. И если когда-нибудь нам суждено увидеться в мире ином, прошу, не делай вид, будто мы не знакомы. Да, я глупо прожила жизнь и была заблудшей овцой, но под конец мне все же удалось обрести истинное счастье.

Люблю тебя навсегда,

твоя мать Рурико.

С письмом в руке я рванула вниз по лестнице, вбежала в темную кухню и распахнула морозилку. Внутри лежали остатки соуса карри, приготовленного неведомо когда, сморщенный почерневший банан и недоеденный торт. Кроме того, там обнаружились мелки и несколько детских фотографий, покрытых инеем. С каждой из них на меня смотрело мое собственное лучезарно улыбающееся лицо. Неужели в моей жизни были времена, когда я любила маму? В памяти сохранились лишь конфликты и непонимание. От воспоминаний, как я восставала против «ненавистной мамаши», из глаз полились слезы. Они падали на холодные снимки и растекались по ним рваными лужицами. Стоя у морозилки, я вдруг поняла, откуда в фотоальбоме взялись выцветшие, словно проеденные молью, места. Вот, значит, что за снимки там были и куда они перекочевали…

В самой глубине морозилки я нашарила выцветшую светло-коричневую коробочку. Затаив дыхание, осторожно сняла крышку. То, что лежало внутри, выглядело как кусок старой бечевки или ароматической палочки.

«Мама…» — позвала я беззвучно.

Услышала ли она меня?

Мама всегда будет моей мамой.

В жизни много того, что неизбежно уходит и не возвращается. В жизни много того, что остается с нами всегда. В жизни невероятно много того, что дремлет до поры до времени, а потом долго-долго не дает нам покоя.

Я плюхнулась на ледяной кухонный пол, сжимая в руке нить, когда-то соединявшую меня с мамой. Я ощущала, что она способна даровать мне успокоение, в котором я так нуждалась. Но я не могла избавиться от сокрушительного чувства раскаяния, костью застрявшего у меня в горле.

Началось лето. Дверь «Улитки» по-прежнему была на замке, а я проводила дни в оцепенении, ничего не чувствуя и не замечая. Однажды я поняла, что уже довольно долго питаюсь всухомятку. Я, казалось, забыла, что такое аппетит. Мне не хотелось больше видеть кровь — я выбирала пищу, в которой было как можно меньше жизни. Я худела, волосы отрастали и свисали с головы сальными сосульками, но меня это нисколько не заботило.

Мой ежедневный рацион составляли блюда быстрого приготовления. В какие-то дни я питалась исключительно лапшой, заваривать которую научилась мастерски, тем более что мне было на чем набивать руку, ведь в кладовке до сих пор лежали горы просроченных упаковок такой лапши, когда-то купленных мамой.

Поскольку блюда быстрого приготовления не вызывают никаких эмоций, их можно считать идеальной пищей для гиперчувствительных людей. Как-то раз, поедая лапшу из пластиковой чашки, я поймала себя на мысли, что мама отдавала предпочтение подобной еде именно потому, что не хотела ничего чувствовать.

Нет, иногда я пыталась приготовить что-нибудь, но не ощущала на языке ничего, кроме вкуса слюны. Подобно осьминогу, поедающему свои щупальца, чтобы набить желудок, или кошке, вылизывающей собственную промежность, я не чувствовала еды на языке. Еда питает тело и ум только в том случае, если кто-то готовит ее для тебя с любовью, вот что я поняла.

Солнечным днем я услышала, как что-то с глухим стуком ударилось об оконное стекло. Обернувшись, увидела на окне большое серое пятно, выбежала на улицу и увидела в траве голубя, истекающего кровью.

К сожалению, он уже не дышал. Печально вздохнув, я нежно подняла птицу с земли, как поступала с любым мертвым насекомым, зверьком или даже увядшим цветочком. Это был своего рода ритуал оплакивания. Я собиралась отнести тельце голубя к подножию смоковницы и захоронить его там рядом с глазами и копытами Гермес.

Дунул ласковый ветерок, и я различила голос, шепчущий мне на ухо: «Не допусти, чтобы эта смерть оказалась напрасной». Вне сомнения, голос принадлежал моей матери. Именно так он звучал до ее болезни.

Я недоуменно завертела головой по сторонам, веря, что вот-вот увижу маму, подбегу к ней и обниму хотя бы раз. Увы, звук дорогого голоса растворился, как дым. Я снова была одна-одинешенька. На руках у меня покоился навсегда уснувший голубь, чем-то неуловимо напомнивший мне навсегда уснувшую мать.

Кума-сан рассказывал, что голуби в здешних краях питаются только лесными насекомыми и потому они куда здоровее и чище своих городских сородичей, а также очень приятно пахнут. У меня в голове словно колокольчик прозвенел.

Я выпрямилась, крепко прижимая к груди еще не остывшего голубя.

Нельзя допустить, чтобы смерть моей матери оказалась напрасной.

Сбегав за ключом, я устремилась к крыльцу «Улитки».

Впервые за несколько недель наполнила кастрюлю водой и поставила ее на огонь.

Замочила голубя в горячей воде, бережно ощипала.

Вспорола брюшко, начинила травами, приправила солью и перцем, дала постоять, обжарила с чесноком до легкого зарумянивания.

Переложила в форму для запекания и отправила в печку.

Напрочь забыв о времени, я с головой ушла в готовку.

За окном золотился закат. Небо приобрело нежно-оранжевый оттенок, словно его щедро намазали джемом. Тень от пальмы у ворот удлинилась и ползла по земле навстречу ночи.

Уловив душистый сладковатый запах, я поняла, что минут через десять жаркое можно подавать. Застелила стол накрахмаленной белой льняной скатертью, откупорила бутылку эксклюзивного красного сухого вина «Амароне», виноград для которого частично сушат в тени, и налила себе полный бокал, наслаждаясь игрой рубиновых бликов на стекле и вдыхая неповторимый аромат. Положила на стол тяжелые серебряные вилку и нож, не переставая думать о том, что мамина душа сумела достучаться до меня через этого голубя.

Я сбегала