Собака Вера - Евгения Николаевна Чернышова

– Исчезнут твари последние, да закончится человек всякий.

– Расползутся хляби небесные, да будет буря немыслимая, да зальет она и город, и два города, и семь городов, и все города, и не останется городов, только море.

Вот, дело сделано, час пройдет-проступит – снова оглашу. Посижу немного с тобой, девица, да расскажу тебе все, раз просишь. Ни с кем не говорил я давно, только с Антошей. Не видишь Антошу? Правильно, тебе не положено. Да, не говорил я ни с кем дней много, а внутри у меня тоже спит-подремывает, да только еще кусается и грызет во сне. Вина на мне большая. Ведь нет больше тварей млекопитающих вокруг, а виной всему я.

Я расскажу, а ты слушай.

А было так, что был у меня бизнес крепкий да растущий: девять зоопарков контактных по городу, разместил я их в разных центрах торговых – в небольших захудалых на окраинах и в трех больших, блестящих, многолюдных и гордых рекламой четырехэтажных. Звери там жили самые разные: кролики, курицы, козлики, хорьки и ласки, еноты, шиншиллы, всякая мелочь: крысы, морские свинки, ежи. Тройка шимпанзе и пять мартышек. Было еще в каждом по две лисицы, три карликовых поросенка и связка-другая змей неядовитых.

Любят детки зверюшек гладить, а мамки их любят деточек своих фотографировать да фотографии в сетях выкладывать, какой вот, мол, у меня дитенок-ребятенок хороший, значит и я хорошая, и жизнь моя славная-всем-на-зависть удалась да сладилась.

Жалко ли было животинку? Нет, не был я живодером и мучать никого мне не хотелось. Ни разу не рад я был оттого, что видел, как помирал, подергиваясь, заглаженный да затисканный кролик, или коли говорили мне подчиненные, что дите раздавило насмерть очередную свинку морскую. Но и не чувствовал я ни раскаяния, ни горечи, ни грусти-печали. Чувствовал я, что у каждого из нас своя судьбина и у этих животин такая.

Но зоопарки мои – это потом уже было, а до этого как – сейчас расскажу.

Судьбина у меня тоже незавидная: большой я да шрам на пол-лица, никто не любил меня никогда по-настоящему. Только матушка любила меня в детстве, да померла рано совсем, мне и десяти годков не было. А не видела она, каким я вырос, поди, разлюбила бы меня сразу: некрасивый я, невидный-незавидный, только головой косяки дверные задеваю да лампочки с люстрами под потолком.

Да ты и сама, девица, видишь, какой я.

Ну что ж, может, и не вышел я рожей, а умом-то ничего. Тетка, которая растила меня вместо матушки и дорастила до восемнадцати лет, всегда говорила: ты, малец, профессию освой, чтоб не горемыкаться потом и уметь всегда заработать на пропитание. Но душа моя к профессиям была тиха да спокойна, и не пошел я ни в техникум, ни в училище, а пошел на рынок – сначала мясником, махал топором, да рубил хвосты да ноги, да шкуры спускал, да все смотрел, как все вокруг происходило. Деньги я не тратил, а копил. А как накопил, взял да открыл точку свою с мясом: свиным, говяжьим да бараньим. На прилавок я всегда голову свиную ставил, а язык ее синий подрезал.

А как у меня это все так ладно получилось – это потому что я с Елисеичем дружбу водил.

Так уж сложилось. Был Елисеич у нас смотрителем за всем на нашем рынке, заведующий не заведующий, а за порядком следил. Не помощник директору, но знали все, что даже директор к нему прислушивается и совет с ним держит. Был Елисеич внешности неприметной – волосы серые, глаза серые, лицом серый, одежду носил всегда одну и ту же: черные брюки да футболка черная, в брюки заправленная. Волосы назад зачесывал, ходил бесшумно, говорил тихо-тихо. Да только боялись его все, потому что слухи о нем ходили страшные. Колошматилось да кошмарилось в слухах этих, лился кипяток, руки выкручивались, пальцы хрустели да крошились, и пропадали люди, пропадали, растворялись в воздухе, как дым. Никто с Елисеичем не спорил, только глаза опускали и делали, как он говорил.

Покатилось время быстро-быстро, оглянуться я не успел, как десять лет просверкнуло, а я семь точек на рынках открыл, да и еще два магазина. Да появилась у меня в то время баба собственная, Агния звали. Не то чтобы сильно красивая, но фигуристая, зад у нее был крепкий, круглый, юбки она носила из джинса голубого, в облипочку до коленок круглых, с пуговками блестящими спереди ровной линией – сверху вниз, сверху вниз – два ряда, только такие юбки носила. А губы мазала ало-сладким, и от губ этих мне больно глазам было и по нутру теплом растекалось. Власть она надо мной имела жгучую да сильнючую. Все почти у нас ладилось, да только твердила она мне все время, что кровью от меня пахнет. А тут как раз Елисеич пришел ко мне и говорит, мол, продай директору нашему точки свои да магазины, ему для расширения торговли нужно, а тебе мы сделаем взамен бизнес не хуже. Жалко было мне с магазинами да точками расставаться, да вспомнил я про то, что Агнии не нравится, как от меня кровью пахнет, и согласился. Да и как не согласиться, помог Елисеич мне много, и не принято было у нас на рынке с ним спорить.

Отвез меня Елисеич на следующий день в центр торговый, поднялись мы с ним на третий этаж, а там вывеска разноцветная: «Коготок». Вот, говорит Елисеич, это твое дело новое, присматривай за ним, развивай, в убытке не будешь. Я чем надо помогу. Зашел я туда, осмотрелся. В клетках зверюшки разные, маленькие и большие: кролики, свинки морские, белки, ежи, попугаи синие, желтые, зеленые и один большой белый с хохолком, в клетке мартышка патлатая вертится, в другой лиса колечком свернулась, а в углу за заборчиком коза стоит. По центру две клетки еще: на табличке одной написано «сурикаты», на другой: «сахарные поссумы». «Это, – администраторша подскочила, – наша гордость, экзотические изюминки. Хотите, достану, погладите?» Полезла в клетку, вынула поссума и мне сунула. Упал он мне на ладонь, маленький, с мой палец, смотрит на меня глазами серыми, уши в разные стороны. Сердце бьется быстро-быстро.

А на стене написано большими синими буквами: «Трогать, гладить и кормить!»

Ничего, подумал я, подойдет «Коготок» для присмотра и прибыли мне. Ночами только начала сниться мне матушка моя, смотрела на меня долгим взглядом, грустным, тягучим и говорила одно и то же: «Не надо, Павлуша».

Матушка моя, пока жива была, в хоре русском народном пела, назывался