Следующий - Борис Сергеевич Пейгин
Так значит, и ему, Филу, подобрали пару? От этого трепетало что-то, и он поднимался над холодным полом или его приподнимали на тяжёлом гаке. Потом ему завязали глаза и связали с кем-то спина к спине – он чувствовал только горячие, влажные ладони с короткими пальцами, но ничего не видел. Скрипнула дверца ящика, их втолкнули внутрь, и путы исчезли, и Фил очутился с ней – меж шести деревянных лаковых поверхностей, как в гробу, но откуда-то падал свет, но ничего не было, кроме неё и лаковых стен. Она смотрела на него и улыбалась, точно радуясь, что они к вечности вместе приговорены и никуда не смогут деться друг от друга, потому что здесь нельзя было даже сидеть, только лежать, соприкоснувшись. И от близости её Фил провалился в подсонье, где не было никаких видений, только тепло и тишина.
Глава VII
Предоставленные сами себе события, как известно, развиваются от плохого к худшему – и именно так было с Филом, и вот я уже и стал почитать за счастье день, когда она заговаривала со мной. Путь мой был не меньше, чем доверху, полон открытий – вот, оказывается, стать хуже, чем пустым местом, так просто, что даже очень просто. Мне всегда было больно, так невыносимо, что привычно, но к её молчанию нельзя было привыкнуть, потому что оно сжимало мои сонные артерии так, что я не мог до конца проснуться. Она должна, обязана была говорить со мной. С передавленными сонными артериями не жить, но Филу очень хотелось жить, – и вот оттого я смиренно пошёл на великое преступление. Когда ты шла по коридору – неужели тебе никогда не казалось, что мы очень похоже ходим – быстро, наклонив голову вперёд и в то же время не глядя под ноги, но мне не прощалось даже и такой мелочи, – вот, когда ты шла коридором, шитым деревом коридором, я догнал тебя, я схватил тебя, она не видела, она дёрнулась, так, что рукой ощутил удар её сердца, по всему телу. Бледная, взмокшая, она повернулась ко мне, и один миг мы смотрели друг на друга, и все четыре наших глаза заволокло от страха. Это не могло долго длиться. Набрать воздуха в грудь.
– Почему ты такая сволочь?
– Что? – Это был даже не гнев, а злой полушепот. А я не знал что. Почему ты побеждаешь меня и всех, почему ты играешь в ЧГК, а меня туда не берут, почему ты не общаешься с Инной, почему, почему, почему не говоришь со мною. И я выдавил из себя самое честное, самое тупое:
– Я жить из-за этого не могу. Почему?..
– Отстань от меня, оставь меня в покое, пожалуйста… – Она дёрнулась, и Фил понял, что всю эту бесконечную минуту она была в его руках, она дёрнулась, вырвалась, рванула, боковым зрением видел Кухмистрова я, и я рванул, напролом, но не за ней, она была в моих руках, и на моей ладони ещё оставалось тепло её кофты, согретой её телом.
– Может, мне стоило умереть в этот самый момент?
И мне повезло ещё в том смысле, что никто не слышал этих его слов, а то точно было б несдобровать.
А на другой день она не пришла. Она всегда приходила поздно, никогда при этом не опаздывая, – я не беспокоился поначалу, – и можно было быть уверенным, что, покуда её нет, ничего страшного не случится. Но урок прошёл, Фил успел получить пятерку (он даже не запомнил за что), а её все не было. Второй урок был у классухи, и та отчего-то сочла нужным начать с важного объявления:
– Лариса у нас заболела, – и лишь затем приступила к перекличке.
Стоило быть благодарным этой свинообразной и свинохарактерной даме за такую учтивость, что соизволила меня проинформировать, и я мог больше не ждать, но в тот-то момент я понял: случилось что-то серьёзное и надлежало выяснить что.
Уроки шли один за другим бесконечно медленно, а информации у меня, понятное дело, не прибавлялось. И мысли были одна хуже другой – она попала в больницу, её не спасут, она умирает, и – худшая из всех – это из-за меня. У неё не выдержало сердце, или она попробовала наложить на себя руки, или… моей скудной фантазии не хватало на это «или», и оттого оно пугало меня сильнее, никуда не выходя, не находя выхода, как другая Или теряется в Балхашской впадине, откуда путь только в небо, как, видимо, и мне теперь. Только бы она выбралась, только бы она выбралась.
На алгебре шли многочлены, а на биологии – ленточные черви, похожие на многочлены. Если измученному мозгу в больной черепной коробке было бы благоугодно отдохнуть и отвлечься, можно было б обратить внимание, как алгебраичка говорит это слово, подшипливая на букве «ч»:
– Многочщлены…
Ардатов сказал бы, конечно, что всё дело в недоёбе, – вот и указку она держит нежно, как бы гладя, на это можно было б, в свою очередь, возразить, что в приличных школах учителя сексом не сексуют, не то что в его двухсотке, даже Кухмистров, даром что тупой как пень, и то не хихикает в голос – губа его нервно дёргается, но он молчит, ибо не в такой компании клювом щёлкать. Мозг вообще услужливо предлагал мне много развлечений в этой молчаливой тьме, в которой я существовал, – говорить со мной всё одно не считали нужным, поэтому…
– Поэтому ленточные черви, или цестоды, как их ещё называют, – это выдающийся пример общей дегенерации большой систематической группы, целого класса… Никита, Сережа, не шумим и не мешаем – итак, я сказала, пример общей дегенерации целого класса – слушайте, ну я же попросила вас не мешать! Я ни разу не помню, чтобы меня настолько не слушали! – Она повернулась и поддела тыльными сторонами ладоней бока. – У меня ваша параллель вообще вызывает много вопросов, но особенно вы. И не только у меня. Ещё десять лет назад за такое поведение из этой школы исключали. – И вот, когда про распущенность нравов молодёжи было закончено, мы вернулись к нашим глистам. – У ленточных червей не просто отсутствует, скажем, дыхательная система – все
