На тонкой ниточке луна… - Валерий Леонидович Михайловский

— Да. В Нижневартовск, — твердо ответил Тэранго.

После чая Мыртя стал собираться в дорогу.

— Пора ехать. Отдохнул я хорошо, спасибо тебе.

Выходя из чума, Тэранго снял с крючка аркан.

— Тоже куда-то собрался? — спросил Мыртя, заметив аркан для ловли оленей в руках Тэранго.

— Поеду на реку, притащить кедр нужно для нового обласа. Прошлой весной в большую воду такой добрый кедр прибило…

— Старый, что ли, прохудился? — перебил своего друга Мыртя.

— Нет, старый облас у меня еще добрый, но мне нужен побольше, на пять-шесть лебедей.

— Толстый кедр нужен, однако, — Мыртя с пониманием отнесся к желанию Тэранго сделать большой облас.

— Этот кедр такой, что втроем не обхватить, — Тэранго развел руки.

— Видел я этот кедр. На обратном пути заеду — помогу облас долбить, — сказал Мыртя, закрывая за собой выход из чума.

III

Мыртя пошел в сторону редкого низкорослого ельника, где паслись его олени. Это ягельное место хозяева берегли и не пускали туда стадо. Там, в корале, среди других оленей паслись и его ездовые.

Поймал Мыртя своих оленей быстро. Подведя их к нарте, надел на них упряжь, еще раз проверил поклажу — хорошо ли увязана; ловко прыгнул в нарту, и олени с места бесшумно и легко помчали его в бело-синюю мглу. Взлаяли собаки для порядка, провожая упряжку, но тут же смолкли в ожидании кормежки. Они уже привыкли к определенному распорядку — начиналось утро.

Упряжка почтальона, вырезав пологую дугу вокруг стойбища, вскоре скрылась из виду. Бегут неторопливо олени, тихо шуршат полозья нарты. Наездник-каюр умело направил упряжку в нужную сторону, ориентируясь по только ему известным приметам, а может, полагаясь на то чутье, что вырабатывается долгим и тяжелым опытом пройденных дорог.

Мыртя, чтобы не уснуть, затянул песню. Горловой звук его песни смешался с монотонным звуком колокольчика. Пел он о том, что у его друзей Тэранго и Кути чумы стоят на том же месте, где и в прошлую зиму, и олени пасутся на тех же пастбищах, и о том, что боги пока милостивы к больному Кути, и просил он в своей песне здоровья старику, который всю свою жизнь знал одно дело — пасти оленей, что вырастил он четверых детей, что дочери сейчас далеко ставят чумы своим мужьям, но летом они встретятся на берегу северного моря, куда погонят стада и Кути с сыном Николаем, и мужья дочерей старика. Там и встретится большая семья. Пел и о том, что в следующую зиму поставит ему жена чум рядом с чумом его друга Тэранго. В песне его нашлось место и непонятному решению Тэранго пуститься в тяжелый, полный опасностей путь до неведомого города Нижневартовска за очками. Когда взор его убегал так далеко, что доставал земли спину, он ловил мелькающие сквозь редкий ельник лучи солнца. Он пел о золотой нарте, появившейся совсем ненадолго. О солнце пел он, кружащем долгую зиму там, ниже черты земли, но, поднимаясь все выше и выше, является оно людям, оленям и всему живому. И радостно танцуют женщины, и прыгают от радости дети, и даже суровые мужчины не могут скрыть радости, кружа вокруг костра жизни. И шаманы непременно ударяют в свои бубны, возвещая новый день, новую весну. Вот и недавно встретили новое солнце. Вот о чем пел Мыртя.

Разбежались из-под нарты куропатки, проквохтав глухо, и скрылись в зарослях карликовой березы. И уже песня его повернула в другую сторону: он пел о весне, о птицах, которые так ждут ее — светлоглазую золотосветую весну; о том, что скоро тундра наполнится разноголосым птичьим переливом… От опытного каюра не могло ускользнуть то, что олени начали подавать признаки усталости: бег их стал не так резв, а вожак принялся оглядываться и характерно фыркать. Нужно было искать место для отдыха. И вот небольшой взгорок перед очередным ручьем. Мыртя остановил оленей, спустившись, однако, к распадку, чтобы укрыться от ветра. Он уже привычно привязал коротко узду передового оленя к левому копылу нарты. Так он делал всегда, чтобы олени, вдруг испугавшись чего-нибудь, не убежали. Олени тут же принялись копытами разбивать плотный наст, жадно хватая ягель вперемежку со снегом.

Стало ненадолго светлее, но солнце, показавшее свой золотой бок, торопливо спряталось за линию горизонта. И все же света стало больше. День, ночь, свет, тьма… Но даже в самую долгую полярную ночь люди спят столько же, как и в полярный день, никогда не теряя ощущения дня в кромешную темень и ночи, когда солнце вертится вокруг чума все двадцать четыре часа. И не просто так, без причины пришли такие мысли в голову старого каюра. Вспомнился разговор с одним ученым, приезжавшим в тундру изучать, как он говорил, феномен полярных ночей. Ему никак невозможно было разобраться, где же суточное «размежевание дня и ночи», если «все время темно». Как люди в тундре определяют, когда им спать, а когда работать. «Чудак человек», — усмехнулся Мыртя, вспомнив его глуповато-недоуменное лицо, когда на вопрос: «Вот сейчас день или ночь?» — жена Мырти ответила: «Сейчас утро». Ученый при всем своем просветленном уме долго хлопал глазами, спросил: «А откуда вы знаете?» — «Очень просто, — ответила жена, — мы же только что проснулись, скоро будем завтракать, а завтракают утром». Смеялись все: и соседи, забредшие на огонек, узнав о госте, и дети, и внуки, и, наконец, сам ученый так расхохотался, что его еле уняли.

Мыртю встревожило то, что ветер совсем утих, а это могло предвещать смену ветра на южный. Ждать от южного ветра в эту пору можно только ненастье и пургу. Уснул Мыртя с тяжелой думой о предстоящей смене погоды. Так и случилось уже скоро: сквозь сон он ощутил на лице сырость от растаявших снежинок. Поднявшийся ветер закружил снежную пыль в бешеной круговерти, вокруг стало темно. Олени улеглись. Их быстро укрывало белым снежным налетом. «Пусть отдохнут еще немного», — подумал Мыртя. Сам же разгреб снег за оленями и лег, защищенный от ветра. Он, умудренный опытом, понимал, что спешить сейчас не следует: такой буран — это надолго. «Вот, приходится ночевать в куропачьем чуме», — вздохнув, подумал Мыртя, засыпая.

Любой человек мог бы растеряться, оказавшись среди бескрайней тундры, среди такой кромешной тьмы, когда вокруг не видно ни зги, когда сердце больно замирает от мысли, что все кончено. Но Мыртя, поправляя сбрую на оленях, отряхивая снег с нарты, являл собой образец уверенности и невозмутимости. Он не чувствовал себя безнадежно одиноким человеком, как и,