Единоличница - Майя Евгеньевна Кононенко

В ответ на вопрос, занимавший Снова, бармен в тюрбане, сливая из джиггера водку в стакан со льдом, кивнул на конопатого тощего голландца, сидевшего точно с таким же, кристальной честности, роксом. Череп его, как у Снова, выстрижен был машинкой почти под ноль. В мочке левого уха торчала серёжка-гвоздик.

– No, I'm an absractionist. Yes, he's my friend… that's Antoine, his younger son. Let me call…[38]

Александр, сопя от натуги, ползал между стальных мебельных ножек, пытаясь сгрести в охапку своих пластмассовых чудищ, которые то и дело выпрыгивали из рук, препятствуя сборке в чудовище следующего порядка. Коснувшись металла, они с треском вскрывались, вроде цветов-мутантов, грозя захватить всю территорию бара.

Тощий с серьгой, ожидая ответа по телефону, разглядывал Анну, сосредоточенно шарил по ней глазами, будто искал что-то в справочнике, пролистывая страницы. Спросил деловито, с видом матёрого профи:

– Are you Ukranian?

– Well… We are from Moscow actually.

– I used to have a girlfriend from Ukraine. Two years ago. Also had Russian one. Russians are beautiful, too. They have lots of money, buy art. Used to have Polish as well. Czech. Balinese. But I've never seen anyone…[39] Hi Henrik, dit is Vincent[40].

Он был здорово пьян – as always[41], – махнул рукой автор большого портрета, когда спустя сутки за той же стойкой они познакомились. На другой день Хенрик и Джоан ждали их у себя на вилле в Сануре.

8

Дребезг стакана на тумбочке, не разбудив, проник в её сон. Лето, Москва, старый дом. Силуэты предметов, сновидчески странных. Сухое крыло. Лошадиный череп. Размытые утренним маревом, их очертания колебались. Зыбь отзывалась в теле вибрацией, не находившей себе надёжного объяснения и прорастающей, как побег, готовый вот-вот разрешиться панической вспышкой.

Метро! Первый состав, зелёная ветка: пять тридцать. С этой уютной мыслью Анна забылась, чтобы в начале седьмого очнуться счастливой от стрёкота бамбуковой трещотки.

На западной окраине Чангу в зимний сезон было немноголюдно. Крестьянские хижины огибали маленькое рисовое поле, расчерченное на полосы и заодно служившее выгулом жирным домашним уткам. Полтора-два десятка вилл для сдачи в аренду заняты были дай бог через одну, отель на берегу стоял почти пустой. Синие в узорах лодочки-прау с продольными балансирами из бамбука, вынесенными по обе стороны от бортов на изогнутых лапах, сохли на пляже стайками по три-четыре. Не как в Джимбаране – густой многоярусной бахромой. Рынка здесь не было, скудный улов гадов и рыбы в налипшем песке ещё на рассвете скупали на вес соседние рестораны.

Забит был только зелёный гестхаус в три этажа, уныло торчавший из-за деревьев на второй линии – пристанище сёрферов из Австралии. Ради стабильной волны некоторые летали туда-обратно каждые выходные. Для остальных поселенцев волны представляли нешуточную угрозу. Бурный прибой поднимает серую взвесь, и никогда не знаешь заранее, чем он намерен хлестнуть тебя со всей дури – пальмовой веткой или доской с торчащим гвоздём.

Сограждан они пока что не встретили. Кто побогаче, предпочитал большие дома в Джимбаране и пятизвёздочные гостиницы Нуса-Дуа, где персонал, подражая чужим голосам, щебетал по-русски заученными руладами. “Клубные детки” селились в Куте. Тусовщики постарше – в Семиньяке. Хипстеры – в Убуде, старинном, веганском, эко-дизайнерском, но душноватом – ему не хватало дыхания океана. Семьи с детьми выбирали Санур: пляжи там чистые, с жёлтым песком, прибой усмиряют коралловый риф и система искусственных волнорезов, но из-за штиля морская трава разрослась, как в Саргассовом море.

Лучшие места для плавания были на востоке, в бухтах Чандидасы, названной по имени тамошнего храма Шивы и Харити, заступницы детей. Невысокие волны переливались на солнце – словно Ади Пуруша, нетленный и вечный, пересыпал в синих ладонях оттенки холодной гаммы, от хризолита до аметиста. Вода там была прозрачная до того, что, спускаясь тропинкой между чёрных утёсов, ты видел, как дрейфует по всей глубине вечный нетленный пластик самых горластых ярмарочных расцветок – буквально цитирующий “подводную” серию Виноградова и Дубосарского.

Смысла в уборке пляжей балийцы не находили. Маленькие плетёнки для подношений или кульки из банановых листьев, сотнями лет заменявшие одноразовую посуду, рассыпа́лись в прах, не успев стать мусором, в тот момент, когда муравей, a centaur in his dragon world[42], утаскивал на себе последнее зёрнышко риса. Пластиковая штамповка вторглась в чудесный порядок с коварством инопланетного паразита. Когда Александр и Анна вылавливали из воды всю эту яркую дрянь, сваливая её в кучки на берегу, местные крестьяне, невинные как дети, рассаживались вокруг, наблюдая за ними с таким уважительным любопытством, словно мать и сын выкладывали на песке священные мандалы.

Надо было вставать. Успеть, пока солнце низкое, выпить кофе в саду.

Снов ещё спал. Поднявшись, Анна заметила на освещённой стене тонкую тень от ветки. Утиное треньканье за приоткрытой дверью балкона дёргало-настраивало струнки будущего дня. Окна обеих спален смотрели в поле, ласкаемое тёплым ветром. Она обернулась и, близоруко прищурившись, снова увидела очерк на белой стене. Тень неподвижно лежала на прежнем месте.

Свежая трещина. Значит, и вправду тряхнуло, ей не приснилось.

9

Вечером после долгих и бестолковых плутаний по переулкам Санура тот же таксист оставил их возле старинных резных ворот с плашкой 35/30. Снов был на взводе – к назначенной встрече они опоздали почти на час.

Ворота открыл знакомый на вид подросток лет шестнадцати, одетый во что-то чёрное и мешковатое. На ходу обуваясь, мотнул сырыми вихрами в сторону узкой гравийной дорожки:

– Hello, that way, please[43].

Складность его разнонаправленных жестов напоминала повадку мангуста.

У них за спиной скрипнула створка. Скутер закашлялся, заурчал и стих за невидимым поворотом.

Свернув от бассейна, тропинка нырнула в дебри. В конце коридора, раздвинув цветущую зелень, возникла терраса традиционного, в два этажа, дома с пальмовой кровлей. Мелькнули, одно за другим, ванильное платье с голой спиной и мужская рубашка цвета барвинка. Два балидога, чёрный и белый, встретили Сновых радушным лаем.

На низком стеклянном столике высилась башня из толстых, дорого изданных каталогов, призванная, по всей видимости, сигнализировать об успехе. Хенрик, как старых друзей, приобнял по очереди всех троих и, сразу же посерьёзнев, придвинул ближе к столу два бамбуковых кресла:

– Business is first[44].

Снов положил на колени тяжёлый альбом в зелёной суперобложке, похоже, не без умысла водружённый сверху. Два-три портрета, мужских, потрепетав на ветру, не подкрепили, но и не опровергли исходного впечатления. Серия Billiards – с десяток страниц колебаний над самым обрывом в порно,