Ж–2–20–32 - Александр Павлович Яблонский
Что это за страна, спаявшая мощной стальной нитью менталитет, казалось бы, полярных слоев общества, несовместимых по мировоззрению, эпохе бытия, социальному положению личностей! Что общего между Б. Пастернаком и А. Ждановым, погромщиком «неким Друзиным» и великой Ахматовой?!
Казалось бы, ничего нет и быть не может. А есть!
«… Когда советский народ нес неисчислимые жертвы во имя победы над немцами, М. Зощенко, окопавшись в Алма-Ата, <…> ничем не помог…» и т. д. (Из доклада т. Жданова на собрании партийного актива и писателей Ленинграда, 1946 год, см.: «Правда», № 225, 21 сентября 1946 г.).
«Как вы смеете говорить о любви к Родине! Вы говно!». Это, по одной версии, бешеная реакция Б. Пастернака на слова А. Вертинского: «Я поднимаю этот бокал за Родину, потому что те, кто с ней не расставался, и понятия не имеют о том, как можно любить Родину». (Апрель 1946 год, свидетельства О. Берггольц. См.: Ст. Рассадин, цит. изд. С. 105). По другой версии, свое отношение к этому тосту высказала А. Ахматова. Более мягко, но безапелляционно: «в этой комнате присутствуют те, кто перенес блокаду Ленинграда и не покинул города, и в их присутствии говорить то, что сказал Александр Николаевич (Вертинский), по меньшей мере, бестактно…».
Возможно, рассказанная история – апокриф: слова О. Берггольц по воспоминаниям вдовы поэта А. Гитовича в изложении Ст. Рассадина. Однако сама идея – «только страдания» есть плата за возможность любить Родину и только прописка на этой родине дает право выказывать своё отношение к ней – эта идея чрезвычайно созвучна и мерзавцам, и светлым личностям русской культуры. Стальная нить.
Бесспорно, обстоятельства жизни и страданий тех, кто «окопался» в Алма-Ате, Париже, Харбине или Монтрё, и тех, кто вынужденно или осознанно перенес все испытания на своей шкуре, – несоизмеримы. Кто посмеет взвесить мучения
М. Цветаевой в Париже, травимой эмиграцией, отторгнутой коллегами, часто существовавшей на 5 франков в день, выручаемых от продажи связанных дочкой Алей шапочек («Мы медленно подыхаем с голоду», – писала М.И.), и нищенствовавшей, шельмованной, подвешенной на чекистский крюк А. Ахматовой («Муж е могиле, сын в тюрьме»…)?! У каждого – свой крест. И не дано судить одним о тяжести креста другого. Соизмеримы лишь наличие и степень нетерпимости…
Не люблю Ф.М. Достоевского, что не умаляет его гения и прозорливости: «Я думаю, самая коренная духовная потребность русского народа есть потребность страдания, всегдашнего и неутолимого, везде и во всем…. Страданием своим русский народ как бы наслаждается…»
###
О Север, Север-чародей,
Иль я тобою околдован?
Иль в самом деле я прикован
К гранитной полосе твоей…
Ф. Тютчев.
О Русь, велик грядущий день
Вселенский день и православный!
Ф. Тютчев.
Он же: «У меня тоска не по родине, а тоска по чужбине». Узнав, что Дантеса после дуэли приговорили к высылке за границу, изрек с юмором висельника: «Пойду, убью Жуковского!»
###
Николай Бердяев как-то сказал: «Свобода моей совести есть абсолютный догмат, я тут не допускаю споров, никаких соглашений, тут возможна только отчаянная борьба и стрельба». Под этим готов подписаться безоговорочно. «Отчаянная борьба или стрельба!»
Впрочем, этим правом и этой обязанностью – отчаянно бороться, вплоть до стрельбы, – обладает и противная сторона.
###
Прав Киплинг. Мы одной крови.
###
Воинствующее неприятие всего «иного», нетерпимость, ощущение избранности и непогрешимости – особенности не только узников советского гетто – «присматривающих» и поднадзорных, бездарных функционеров и избранных гениев. Вся эмиграция также пропитана этим ядом. Как ни странно звучит: живительным ядом.
Цвет белой эмиграции закрыл двери перед И. Буниным – самым ярким выразителем чаяний этой эмиграции – за то, что он посмел ступить на частичку советской территории – явился на прием в Советское посольство в Париже. В свою очередь Бунин сочинил непечатные частушки о М. Цветаевой, причислив ее к плеяде поэтов «типа» Маяковского и Пастернака. «Танцевала рыба с раком, а петрушка с пастернаком», – писала, издеваясь, Тэффи. Сам факт внимания к писателям и поэтам Советской России считался проявлением «советофильства», предательством святого дела Белого движения и антибольшевизма. Даже одно упоминание имен Пастернака или Маяковского, Бабеля или Фадеева, Зощенко или Есенина вызывало гнев такой же силы, как и невинные слова Вертинского о любви к Родине у Пастернака или Ахматовой.
Г. Адамович, как и В. Ходасевич на дух не переносили творчество и саму личность М. Цветаевой. Для них, как и для подавляющей части Белой эмиграции, она была женой С. Эфрона, чья репутация окончательно рухнула после убийства И. Рейсса, – то есть человека просоветской ориентации. Помимо этого она была поэтом чуждым, «сколком с Пастернака», «поэтессой», грешившей «дамским рукоделием», ее стих казался вычурным, экзальтированным, пронизанным рваными нелепыми ритмами. Литературная вражда Адамовича и Цветаевой (она отвечала ему взаимностью, ее «Цветник» – выборка противоречивых суждений и оценок Адамовича – тому пример) была глубокой и долгой.
Аналогичная оценка творчества и личности Цветаевой не мешали ее главным «оппонентам» – Ходасевичу и Адамовичу вести длительную «эстетическую войну» с М.И. из враждебных политических бастионов: В. Ходасевич со страниц умеренно монархической газеты «Возрождение», издаваемой А.О. Гукасовым, Г. Адамович – со страниц «Последних новостей» П.Н. Милюкова. Общий антицветаевский фронт никак не противоречил взаимной оппозиции двух выдающихся русских эмигрантов. Непримиримая полемика между ними была одной из доминирующих интриг литературно-критической жизни эмиграции первой волны. Если присовокупить, что один из главных обвинителей Цветаевой в скрытом большевизме, Г. Адамович, после выхода своей книги «Другая родина» (1947 г.) и сам был подвергнут остракизму как капитулянт перед сталинизмом, как «агент влияния Москвы» и пр., если вспомнить о поголовном презрительном отрицании своих современников-эмигрантов со стороны семьи Мережковских, желчные инвективы Бунина против тех же Гиппиус и Мережковского и т. д., то получается довольно тугой узел политических, эстетических и личных противоречий.
Таких «узлов» было великое множество во все периоды эмиграции. От «узла» Н. Бердяев – И. Ильин до, скажем, неистового противостояния «круга А. Солженицына» (3. Шаховская, Н. Струве, И. Иловайская-Альберти и
