Яблоки и змеи - Мария Ныркова
– Почти месяц прошел! – Ляля начинает злиться. Кого он из себя строит?
– Слушай, я не хочу.
– Да почему? У тебя случилось что-то или что?
– Да просто… – он разулся и пошел мыть руки. Ляля за ним. Он наклонился над умывальником, а она следила за его лицом через зеркало, стоя за спиной, и ждала, что он скажет. Она сгорбилась, и прозрачное платье повисло на ней, как дешевая штора. – Просто мне это не очень интересно…
– Это как это?
– Я… ну… у нас отношения, вроде как… а ты себя ведешь как… как будто мы еще в баре том… пристаешь все…
– Так мы же, типа, встречаемся, нет? – Ляля ничего уже не понимает, а он все натирает свои руки белым мылом, на котором постепенно смывается уже надпись «для детей».
– Вот именно. Тебе от меня секс нужен или я?
– Что?
– Не буду я строить отношения с озабоченной бабой. Я таких клею в баре. А у нас с тобой вроде было все иначе, а ты…
– Но меня ты тоже в баре склеил…
– Но потом-то все хорошо было. Слушай, – он резко разворачивается и мокрыми руками берет ее за голые плечи так, что она ежится, – мне на хуй не надо, чтобы мать моих детей была шалавой подзаборной. Хочешь секса, катись куда подальше. Хочешь отношений, не надо приставать. Я могу ебать кого хочу, а тебе, если хочешь быть моей женой, надо свою пизду на ключик закрывать.
– Да… как… – Ляля пятится и, теребя свой дорогущий клатч, выбегает в подъезд. Она слышит, как он запирает дверь изнутри.
Ляля вызывает такси до ближайшего клуба, полного неоновых огней. Мир светится красным закатным куполом. По улицам летают гимнастки и львы. Шарики чьих-то желаний праздничными букетами бросаются в небо, чтобы повиснуть на проводах в спальном районе. Она хлопает глазами, замечая, как друг друга касаются густо накрашенные ресницы. Хлопает и хлопает, ко всему глухая. Ее телефон вибрирует, и на экране высвечивается оповещение: «озабоченная шлюха, не смей мне больше звонить».
Блудная эта Августа бежала от спящего мужа;
В теплый она лупанар, увешанный ветхим лохмотьем,
Лезла в каморку пустую свою – и, голая, с грудью
В золоте, всем отдавалась под именем ложным Лициски;
Лишь когда сводник девчонок своих отпускал, уходила
Грустно она после всех, запирая пустую каморку:
Все еще зуд в ней пылал и упорное бешенство матки;
Так, утомленная лаской мужчин, уходила несытой,
Гнусная, с темным лицом, закопченная дымом светильни,
Вонь лупанара неся на подушки царского ложа[2].
Я выхожу на старой лодке на воду неподвижного водохранилища – болтаться и смотреть на берега, на которых ничего не происходит. В такой пустоте любой звук обретает сложную густоту. Где-то в невидимой дали гудит дорога через дамбу. Плеск воды о борта лодки, падающее с ветки спелое яблоко, лавирующая среди водорослей змея. Иногда вспархивающая с воды утка. Уже холодает, значит, ей скоро улетать.
Я мерзну и гребу, чтобы согреться. Движусь к холмам, за которые падает солнце. Издали они кажутся настоящими, но, как только приблизишься к ним, обретают пластилиновые очертания. Я отворачиваюсь от них.
Я чуть теряю управление: нос лодки поворачивается к левому берегу и вплывает в путанный камыш. На Ивана Купалу отсюда девушки пускают венки. Я часто вот так же наблюдаю за ними с воды. Они плетут венки из трав и колосьев, которые растут здесь, в полях с высокой травой. Веточки душицы и крупные стебли иван-чая сплетают с тугими бездомными колосками зерновых. Иван-чай на Ивана Купалу уже не такой яркий, чем ближе осень, тем меньше на нем цветов. Кругом одни Иваны, и я тоже люблю одного. Говорят, что если венок тонет, то у отношений нет будущего, а если плывет крепкой лодочкой, впереди долгие годы совместного счастья. Мы с подругами отказываемся плести венки, потому что знаем, как быстро уходят под воду тяжелые травы этих полей. Или потому что боимся испугаться.
Возвращаясь, я замечаю еще один тонкий огарочек змеи. Она плывет, легко нарушая контур воды. В этих краях, срединных и холмистых, очень много змей: ужей, гадюк и медянок. Мы сожительствуем, ссоримся и убиваем друг друга, как соседи. Подростки часто ловят пресмыкающихся, отрубают им головы и готовят на костре. Мясо змей похоже на куриное или на кроличье. Гадюки кусают людей редко и только в целях самообороны. Но на случай укуса в холодильниках у жителей деревень есть запас противоядия.
Гадюкам не нравится купаться – чаще всего они делают это, чтобы спрятаться или поохотиться, и стараются побыстрее оказаться на суше. Я слежу за змеей, щурясь и подгребая, чтобы не сбиться с курса. Она огибает бессознательные поплавки яблок. Здесь их целый ковер: они поспели и своей тяжестью сначала долго и упорно тянули ветку вниз, а потом она их отпустила. Плод падает на покатый берег и, отскакивая от корней, булькается в воду. Яблоки болтаются в воде, пугая змею и не давая приблизиться к берегу.
Я подгребаю поближе к яблочному ковру и подхватываю змею на весло. Она, черная и блестящая, беззвучно ныряет обратно в воду. Я расталкиваю яблоки краешком весла, и перед гадюкой проступает водяная дорожка, по которой она стремительно доплывает до берега и выбирается на сушу.
Я помню свою первую встречу со змеей. Я шла по постепенно зараставшей елями опушке. Десять лет назад здесь было чистое, вытоптанное коровами поле, через десять лет, если лесорубка не доберется, будет густой ельник. Стояла ранняя осень, и зелень уже сошла, все подсыхало, теряло соки. Я бесстрашно шла по плохо протоптанной тропинке к небольшой, совсем сухой полянке, где любила садиться и читать. Вдруг я услышала шипение и замерла. Опустив голову, я увидела гадюку в оборонительной позе: голова и туловище вытянулись, распахнулась пасть. У нее были свои дела на этой тропинке, а я ее напугала своим беззаботным громким шагом.
Она смотрела на меня и ясно просила отойти, весь ее вид, все движения были едины с моими. Мы повторяли друг друга в страхе и в предо-стережении. Медленно, чтобы не напугать ее, я подняла правую ногу и отвела назад, затем левую. Шаг. Змея слегка шелохнулась. Еще шаг. Она отвернулась и уползла. Я тоже развернулась и,
