Белая карета - Леонид Васильевич Никитинский
От предшественника мне достался служебный «ситроен» с георгиевской ленточкой на зеркальце заднего вида – такие тут были у всех и чуть ли не всюду – наверное, кто-то их привез целый чемодан. Я свою сразу снял, но выбросить было тоже неловко – я сунул ее в бардачок. То немногое лишнее, что они себе позволяли, кроме разговоров о футболе и дайвинге, был восторг по поводу присоединения Крыма – это был каждодневный ритуал, а когда дело касалось Донбасса, все опасливо замолкали. Я тоже помалкивал, иногда ловя на себе косые взгляды, – никто меня, впрочем, и не пытал ни о чем, все и так было ясно: я был здесь не в меньшинстве, как дома, а один и пил по вечерам один, все реже добираясь до бара в отеле на берегу, а чаще запершись у себя.
Начальство («руководство», как здесь было принято выражаться) жило на вилле, где был наш офис, а мне дали студию в обычном городском доме, и единственное, что там было хорошего, это кондиционер. Окна на третьем этаже выходили на улицу – грязную, как во всех похожих друг на друга арабских городах; шум машин и гомон покупателей в лавчонке напротив проникали сквозь стекла и закрытые жалюзи, и помогал только виски, если принимать его в достаточных количествах.
Стояла сухая, удушливая, обычная для этих мест жара. Я бывал в этих краях и прежде – помнил малахитовое море, распахнутое, как широкоэкранное кино, ярко-голубые ставни ослепительно белых домов, глянцевую зелень и яркие пятна цветов, но теперь всего этого как будто и не было: все казалось серым. Я пил в затемненной комнате, закрывал глаза и видел черные, голые деревья больничного сада и сквозь летящий снег окна – только они и имели цвет: синий, завораживающий, мертвый и оживляющий одновременно.
Плеснув себе в стакан и кинув в него кубик льда, я пытался что-то писать – выходило бессвязное: сирень, запах тушеной капусты, темно-красный сосок, плешь Хи, бесцветные глаза Голубя, – а свет так и оставался там, куда я не мог вернуться. Я относил это на счет того, что окна студии выходили не на море, а куда-то на чужбину – в действительности же я утратил способность смеяться над собой, без чего, конечно, сложно написать хоть что-то, заслуживающее чтения всерьез. Перечитывая это на трезвую голову, я приходил утром в еще большее отчаянье и стал жалеть себя, а с этим легче всего спиться.
К тому все и шло: однажды утром я не смог заставить себя поехать в офис. Я позвонил и сказал, что, если бы в тот день были переговоры, я бы приехал, но так как их нет, а надо только переводить документы, то нельзя ли прислать их мне домой по мейлу? Нет, нельзя, коммерческая тайна, день бумаги потерпят, но если я заболел, то сейчас ко мне приедет доктор. Врач в компании был свой, он был старше, чем остальные, и не выглядел как робот, – однажды мы обедали с ним у нас в столовой и перебросились парой слов. Доктор поможет, как же это мне самому раньше не пришло в голову? Я сказал, что приеду к нему сам, на это у меня сил хватит.
На чистейшем белом халате у него была повязана георгиевская ленточка. Он, видимо, успел заметить мой взгляд – в его собственном мелькнула усмешка. Кабинет был совсем не такой, как в больнице, а скорее как в пионерлагере, где и так все здоровы и максимум, что случается, это надо помазать коленку йодом (терпи, будет щипать) – не хватало только стойки с планкой и делениями для измерения роста.
– На что жалуетесь? – спросил доктор, протягивая мне градусник.
– Вялость, – неопределенно сказал я, пихая градусник под мышку. – Вечером еще туда-сюда, а утром совсем скверно.
– Акклиматизация… Вы, наверное, плохо переносите жару?
– Нет, раньше не замечал.
– Раньше-то мы все были бодрее, – сказал он так же неопределенно. – Вам сколько?
– Полных? Сорок девять.
– А мне уже пятьдесят, однако. Давайте-ка давление померим. Градусник не выроньте, он там еще не пищит?
Прибор затарахтел, накачивая воздух в манжете, а я стал смотреть в окно, напротив которого цвел красными цветами роскошный глянцевый куст.
– Сто сорок на девяносто… Чуть многовато. У вас обычно какое?
– Даже не знаю, я обычно не меряю.
– Так-так… А ленточку-то вы зачем сняли?
– Какую? – Я не сразу догадался, так как глядел на цветы.
– Вот такую. – Он глазами показал себе на грудь.
– А вы откуда знаете?
– Да все об этом только и говорили еще в первый день, как вы приехали. Тут, знаете ли, довольно замкнутый коллектив.
– Видите ли, мой дед был фронтовик и поэт…
– Да я ведь не спорю с вами, – оборвал он меня, – и ни в чем не пытаюсь вас убедить. Я просто ставлю диагноз. Вам здесь не с кем поговорить? Ну так поговорите со мной, мы не торопимся никуда, у меня тут пациентов немного.
– Пожалуй, – сказал я. – Вы, видимо, не робот. Вы с какого года здесь?
– Давно… С девятого, как наша компания получила контракт.
– Так вы еще застали Бен-Али?
– Зин Эль-Абидина? Да, все это тут выглядело довольно карикатурно, пока толпы не вышли на улицы. Но там была виновата его жена, не надо было жениться на молодой – сразу начались интриги, до этого двадцать три года ничего не было. А что, нормальный был мужик, разрыв между богатыми и бедными был в два раза только. В России сколько, не помните?
– Нет, но точно не в два.
– Жасминовая революция, говорите? Вы думаете, в России такое тоже возможно? Или там будет море крови, а?
– Нет, я не думаю, что там что-то вообще возможно. Просто обидно, и все.
– «Карфаген должен быть разрушен»? Вы хоть съездили, посмотрели на развалины?
– В этот раз нет, я их раньше осматривал дважды. Удивительно, сколько усилий они потратили, чтобы все это развалить. Не один год ломали, наверное. Но у нас в этом и не будет необходимости – я думаю, все и так разваливается само собой.
– Ясно. Это какого цвета куст, на который вы смотрите вместо меня?
– Серый, – ответил я, посмотрев ему в глаза, они у него были тоже серые сквозь очки.
– Понятно, давайте градусник, – сказал он. – Вот видите: тридцать семь и три. Субфебрильная, при депрессии это иногда бывает: психосоматика. Я вам выпишу таблеточки, они помогут, но они несовместимы с алкоголем. Вы сколько вчера выпили, бутылку?
– Ну приблизительно…
– Ноль пять?
– Думаю, да.
– Давайте спорить, что ноль семь? – Он уже выписывал рецепт. – Опасно это, товарищ, в одиночку-то. Тут надо
