Белая карета - Леонид Васильевич Никитинский
– Ну, который весь перебинтованный, как мумия.
– Ну да, он, – сказал Хи. – Остальные оттуда нормально все выписались, которые были с Анри, а потом и еще… Ну что сделаешь, это бывает с лежачими. Давайте, что ли, выпьем за помин его души. Вам что налить, Виктор Аронович?
– Я на дежурстве, – с сомнением сказал пожилой. – Ну разве что грамм пятьдесят…
– Ты спирт? – спросила Вика у Лили, берясь за желтую бутыль. – Я тоже.
– Нет, хватит. Так, чего-нибудь…
Выпили не чокаясь. Галстук старомодно поклонился и молча ушел. Лиля сказала:
– Ну ладно, попрощались. Мы с Nicolas поедем, наверное… Паша, ты тут ночуешь?
– А где же. Пошли, я вас провожу до лифта, халаты заберу.
– Куда же вы пойдете без пуговиц? – сочувственно сказала Женечка. – Может, я быстро пришью? У меня тут нитка с иголкой есть.
– Они с мясом, – сказала Лиля, собирая тем не менее пуговицы в горсть: жалко же было их выбрасывать, такие красивые.
– Наденете мою, – сказала Вика, переходя обратно на «вы» и уже совсем без злобы. – Пошли, у меня в сестринской есть во что переодеться.
– Спасибо, – сказала Лиля, – а я вам из Парижа как-нибудь такую же привезу.
– Ну валите уж, что ли, – сказал Хи. – Долгие проводы – лишние слезы.
Мы вышли, Лиля с подобревшей Викой заскочила куда-то переодеться. В этой блузке, чуть ей великоватой, она выглядела как родственница, забежавшая передать апельсинов кому-то, кто еще не умер, а больше никакого отношения к больнице она иметь не могла.
– Спасибо, – сказала Лиля Голубю возле лифта. – Ты меня прости.
– Да что ты. Это ты меня прости и его тоже. Ты же знаешь, что он…
– Знаю. Я тоже. Но ты же видишь, что нам не по пути.
– Да… Я, наверное, тоже уеду в Ярославль. Там у меня мама все время болеет, там Волга… Мне предлагают место замглавврача в областной. А тут все как-то у вас…
Как раз с урчаньем подъехал лифт, и мы с ней в него шагнули. Такое вертикальное расставание окончательней горизонтального, когда еще можно помахать издали рукой. Вахтер внизу отпер нам дверь, мы вышли в парк. Была уже ночь, но июньская, светлая. Между деревьев сада светились синие окна красных корпусов, но сейчас, летом, их свет путался в листве и казался ненужным, даже досадным напоминанием, от которого мы стараемся отмахнуться так же, как ленимся молиться, если все хорошо и без этого.
– Облевать, что ли, этот его мотоцикл? – сказала Лиля задумчиво. – Опять меня что-то мутит, может, я правда забеременела?.. Шутка. «Que la vie est belle avec le Barbaron…»
– У меня предложение от нефтяной компании, меня зовут в Тунис на два года, – сказал я, нажимая кнопку на брелоке. «Рено» тихо пискнул и осветил фарами куст. – А ты могла бы поехать со мной, врачи везде нужны. И при посольстве всегда есть школа…
– Что ты городишь, мой добрый Nicolas, что ты городишь? Нет, уж лучше я в Женеву, тем более что я там никогда не была.
– Ну почему же ему всегда так везет? – сказал я, собираясь пошутить.
Она не ответила и стала перебирать гроздь лиловой сирени – я догадался и тоже стал помогать ей искать с пятью лепестками на счастье в свете фар, но то ли он был слишком ярок, то ли там вообще не было таких.
– Ну нет так нет, – сказала она. – Значит, и не надо. Будем сами ковать свое счастье, первый раз, что ли, я же Бахтияровна… Ой, стой, кажется, нашла!.. Держи, это тебе, ты должен ее разжевать и съесть. Ты еще будешь счастливым, но не я тебе для этого нужна.
Она сунула мне звездочку, и я стал ее послушно жевать для чего-то.
– И не гляди ты на меня так, – сказала она в темноте, потому что фары, поработав отведенное им время, погасли, а я на нее и не смотрел. – Это же все равно что выкурить Gitanes, раз уж тебе так повезло и у тебя есть доступ в этот волшебный магазин. Кстати, дай мне одну и прикурить…
Зажигалка осветила ее лицо с картинки, упорно глядевшее куда-то в сторону. В том же направлении она выпустила и дым вместе с последними словами:
– Это же не то же самое, что с Хи или было бы с тобой, неужели ты не понимаешь?
Я дожевал сирень, мы сели в машину, и я отвез ее к «Аэропорту», там она вышла и скрылась в подъезде, а я еще подождал. Не знаю, что она объясняла Анри по поводу блузки – по окнам было не угадать. Криков на французском оттуда, во всяком случае, я не слышал.
Часть вторая
Тайная надежда летела со мной рейсом Москва – Тунис в конце июня 2014 года: я буду писать. Я еще не знал, как за это взяться, но мысль, что надо вывалить на бумагу «это все» и от этого освободиться, казалась простой и спасительной – я уже рисовал в воображении стол у окна с видом на море, экран ноутбука, а не то лист бумаги, колеблемый бризом, – на большее моего воображения пока не хватало, а внизу плыли облака, и в их разрывах было уже видно бескрайнее темно-синее море.
В юности я этим баловался, и дед даже называл мои рассказы «многообещающими», но не спешил показывать их в журналах, где у него была масса друзей. Он был безжалостен к себе и от меня тоже требовал сразу совершенства – в том ремесле, которым владел сам. Сейчас, когда уважение к профессии остается последней соломинкой, я понимаю высокий смысл его требований. Но лет тридцать назад оставаться многообещающим мне было неинтересно, и я занялся переводами – неплохо зарабатывал, и это примирило меня с тем обидным фактом, что Бог не поделился со мной в достаточной мере своей способностью к созданию миров, зато я могу сделать так, чтобы люди лучше понимали друг друга.
Переводя, ты думаешь только о словах, а о смыслах за тебя уже подумал кто-то другой. В том, что мне приходилось переводить в Тунисе, смысла было мало, но я легко освоил их словарь и даже поправил там кое-что, что вызывало недоразумения. Но это занимало меня неделю, а потом изобилующие повторами договоры, в которых менялись лишь названия и цифры, и их переговоры об одном и том же сделали мои дни неотличимыми друг от друга. Впрочем, мной были довольны: молодой переводчик, которого я сменил, был, как видно, такой же, как все здесь: подтянутые, но все на одно лицо, они всегда делали все как надо, но
