Колыбельная для Рейха - Каролин Де Мюльдер
Медсестра, выходящая последней, закрывает за собой дверь. Голос удаляется, слова слышны реже, они теряются в нарастающем шуме столовой и болтовне, которая теперь возобновляется с удвоенной силой. Никто уже не смеется. Служанки вносят блюда с пшеничной крупкой, тарелки с хлебом, банки топленого сала. Через десять минут медсестры возвращаются втроем, без Хельги. Одна из них стучит вилкой по своему стакану. Сейчас будут раздавать почту.
Это делают во время десерта. Рене никогда не вызывают. Первые несколько раз она напрягала слух, даже есть переставала, вслушивалась во все эти имена, в их шероховатое звучание. Злилась, потому что ее соседки получали письма каждый день, иногда несколько сразу. А она вот уже который месяц на краю света и уверена, что здесь ее никто не найдет. Она часто говорит себе, что если она умрет, то никто ничего не заметит, ее кровать в комнате 23 займет другая женщина, и только. Иногда она плачет, думая о матери. Потому что чувствует себя забытой. Исчезнувшей. Умершей. Потому что она сама толком не знает, где она. Рене кладет руку на чуть выпятившийся живот – вся жизнь, какая в ней осталась, там.
Она не прислушивается к перекличке. Сегодня на ужин грушевое пюре, она накладывает себе побольше. Сыплет сахар в черный чай.
– Фрау Рене.
Она размешивает сахар в чашке, ложечка звякает о фарфор.
– Фрау Рене, – повторяет сестра Мария, протягивая ей конверт.
Рене вскакивает, обеими руками хватает письмо и выбегает из общей комнаты. Прислоняется к стене в вестибюле, лампа под потолком выключена, но горят две маленькие на стене. При свете ближней она видит незнакомый почерк, ее собственное имя и адрес дома «Хохланд». На марке профиль Гитлера, Deutsches Reich, штемпель, Берлин, 23.10.44. У Рене дрожат руки. Она подносит конверт к лицу – запах Артура. Не распечатав письма, она начинает плакать.
Женщины выходят из столовой, направляются к лестнице, Инге подходит к ней, трогает за плечо, спрашивает по-французски:
– Плохие новости?
Рене протягивает ей конверт, говорит, что не может его открыть, говорит:
– Артур умер.
Инге берет у нее конверт. Осторожно вскрывает. Достает из него открытку. Улыбается. На открытке нацарапаны несколько слов. Liebe Renée и дата, 23 октября. И еще: Herzliche Grüsse von Berlin, большой привет из Берлина. И имя – Ульрике. Фрау Инге хохочет, обнимает ее, будто маленькую девочку, которая разбила коленку.
Рене, внезапно вспыхнув, ее отталкивает.
– Не могу здесь оставаться, – говорит она по-французски. – Я уеду.
Марек
Семнадцать вагонов с одеждой и постельным бельем, восемнадцатый – с мыльной стружкой. Они всю вторую половину дня перетаскивали этот груз с вокзала на склад. Теперь надо разбирать, раскладывать. Простыни, чехлы, банные полотенца. Одежда для младенцев. Детская. Женская. Летняя, зимняя, на все сезоны, платья, жакеты, шубы. Работа легкая, а день уже подходит к концу. Еще один день – и он все еще жив. На ногах. Нетвердо, но стоит на ногах. Его больше не лихорадит. Спина зажила. И он снова хочет есть.
Он охапками вытаскивает мешки с одеждой, уже по первому разу рассортированной, теперь ее надо оттуда вытряхнуть и сложить. Платья – однотонные, полосатые, в горошек, шерстяные, шелковые, бархатные, короткие, длинные, приятные на ощупь. Десятки кучек. Ткани пахнут духами, цветами и нафталином, пахнут потом и мылом, женщиной и затхлостью. Запах толпы женщин впитался в волокна, он становится сильнее, окутывает его, по мере того как Марек вытаскивает вещи.
Он подносит к носу голубое платье. Дразнящий фруктовый запах. Платье длинное, маленького размера – должно быть, его носила элегантная женщина, наверное, богатая, он снимает с платья длинный светлый волос. В прежней жизни он иногда находил такой волос на своей одежде или в постели. Он играл с волосами Ванды, целовал их. Неужели это и правда было, ему не верится.
Откуда берется вся эта одежда? Евреям разрешают взять с собой только один маленький чемоданчик, когда они едут в лагеря, чтобы там работать. Или умереть, как умер бы он сам, если бы остался в Дахау. В Дахау он тоже видел кучи вещей. Людей заставляли раздеваться и влезать в полосатые робы заключенных.
Он берет соболью шубу, зарывается лицом в мех, от которого пахнет молодой женщиной, брюнеткой с роскошными волосами. Больше никогда не мерзнуть. Он водит рукой по шкуре зверя, как ласкал бы девичью спину, чувствует в кармане что-то твердое. И чувствует, как ворсинки сразу же отделяются, остаются у него на ладонях. Он двумя пальцами выщипывает несколько шерстинок, они порхают в лучах света, шуба распадается у него в руках. Ему становится тоскливо, он бросает шубу. Трогает указательным пальцем зубы, большим проводит по деснам. Вздыхает.
Кидает шубу на кучу одежды. Вытаскивает вещи из других мешков. Запахи манящие и отталкивающие, пахнет смертью и разложением. Он отбрасывает тряпье подальше от себя, как будто оно заразное. Морщится – от резкого движения что-то разошлось, что-то течет у него по спине, вытекает, сукровица или кровь.
Он неуверенно подходит к груде шуб, снова берет ту соболью, которую гладил, вдыхал ее запах, любил, мех сыплется от малейшего прикосновения, остается у него на пальцах. Мороз по коже. В кармане что-то твердое, конверт. Марек вытаскивает его, складывает, прячет в башмак.
Заколдованный гардероб, куда явилась тень Ванды. Он за несколько месяцев забыл Ванду, а он ведь так ее любил. Что-то в нем все еще ее любит. Любит, как можно любить кого-то, кого знал ребенком, а потом потерял из виду, потерял очень давно. Лихорадка после порки вновь привела Ванду к нему. Она стала появляться в страшных снах, в этих снах теряешь зубы, ногти, волосы. Умираешь.
Вот что от нее осталось: черты, которые он уже не может удержать, они стали зыбкими, и когда он закрывает глаза, вспоминая ее лицо, то веки
