Белая карета - Леонид Васильевич Никитинский
Мы озадаченно молчали. Анри тронул меня за рукав, но я шепнул: «После», – мы еще не решили, надо ли ему это понимать. Я-то прекрасно знал, что ответит на такую просьбу Витошкин. Он скажет: «А с какой это стати я должен устраивать чью-то дочку в школу?.. Связи, – скажет он, – это тоже не возобновляемый ресурс». Конечно, был один элегантный выход из этой ситуации, маленькая сделка, которая устроила бы всех, и Lila выиграла бы даже больше, а Анри ничего бы об этом не узнал. Но меня эта мысль просто обожгла – тем более что я кожей левого предплечья почувствовал: она тоже прикидывает такой вариант. Но только не Виталик, не этот баловень судьбы – как тогда, в десятом…
– Твой друг может помочь?
– Ну, попроси его сама, – сказал я. – Хочешь?..
– Что ж, если нет другого выхода, – сказала она. – C’est la vie…
– Заказать Ольге Васильевне еще кофе? – предупредительно спросил директор.
– Нет, спасибо, – сказала Lila. – Лучше попросите ее познакомить меня с завучем, или кто тут у вас будет отвечать за спектакль? Значит, утвердили, «Силавит»?
В тот же день я позвонил Витошкину, чтобы доложить о результатах встречи в школе. О последней ее части я, впрочем, рассказывать не стал. Виталик одобрил мысль Ивана Арнольдовича о русском ребрендинге и особенно мой «Силавит».
– Я включаю тебя переводчиком в состав делегации в Женеву, там не обойтись без твоих талантов, – сказал он. – Летим в июле, пока они все не смотались в отпуска.
– С вами поедет Lila, – сказал я. – Тем более что Анри в июле уезжает к семье в Лион. Она и врач, и очаровательна, и по-французски умеет, а с переводом ты сам прекрасно справишься, да и вообще с ней тебе будет удобней. А мне тут предложили работу в одной нефтяной компании в Тунисе, они отлично платят, а мне надо сменить климат… – Я и для себя в этот самый момент вдруг принял окончательное решение: мне надо уехать хотя бы на время, хватит с меня.
– Я бы тебе не советовал, – сказал Витошкин, помолчав. – Ты не сможешь долго жить нигде, кроме России, это не твой вариант. И дело тут не в языке.
Но я для себя уже все решил. Тунис в горячечной мгле казался мне островом спасения, другой планетой, где болезнь не сможет меня достать. Именно не Европа, а что-то совсем из другого времени, куда вот это все еще не докатилось.
* * *
Всю середину мая Анри и Lila были заняты с детьми в школе: репетировали песни и танцы в разноцветных костюмах витаминов «Барбарон» и «Силавит», но мне досталось только написать текст, что, проклиная себя, я и сделал. Они там что-то еще переделывали и подгоняли под музыку, но я от этого устранился, да и среди школьников, насколько я понял, особого энтузиазма не наблюдалось: старшие классы готовились к экзаменам, а в младших все хвастались друг перед другом, кто куда поедет летом – ведь мир велик. Анри, впрочем, сам радовался как ребенок и порхал.
И вот ранним вечером в конце мая я подъехал на «Аэропорт», чтобы забрать Lila вместе с пачками отпечатанных буклетов. На всех ее фотографиях баночки и коробочки с витаминами были уже присобачены как надо: на одних «Силавит» кириллицей был покрупнее, а «Барбарон» латиницей помельче, а на других наоборот. Я прошел в кабинет деда, чтобы полить цветы, пока Lila одевается, и нашел, что земля в горшках влажная, а с домиков вытерта пыль. В гостиной вместо натурщиц с одной стены смотрела теперь сама Lila, а с другой – девочка лет восьми с бантом. Они были так похожи, что и в портрете ее мамы я увидел вдруг детские черты, разве что без банта. Право, за что же ее судить? Под креслом валялась босоножка: в единственном экземпляре, как любил Анри, но если он за три года так и не смог превратить эту квартиру в часть Франции, то Lila за месяц устроила здесь такую экстерриториальность, что и я бы, пожалуй, теперь смог здесь жить. Все портил только старый заяц, сидевший в кресле перед телевизором, но смотревший не на экран, а на меня и со своей всегдашней, если приглядеться, укоризной.
– Зайцу запрещено пересекать границу, у него нет шенгенской визы, – крикнул я в спальню, где сквозь неплотно прикрытую дверь видно было, как порхало ее платье.
– Извини, – крикнула она. – Я совсем забыла, что ты и тот, кто должен за мной заехать, это одно и то же лицо. Я отнесу его обратно. Анри уже в школе. Сколько буклетов надо взять, как ты думаешь? В упаковке их по сорок штук.
– Думаю, двух хватит за глаза.
– Давай на всякий случай три, ты утащишь? А то у меня еще реквизит…
Школа наша была на Масловке, и ехать туда было минут пять, но мы сразу же встали в пробке на Ленинградке.
– Сейчас бы сирену с мигалкой, – сказал я. – Ты, наверное, скучаешь по скорой?
– Нет, это перевернутая страница. Прости, с зайцем получилось нехорошо.
– Детям деликатность несвойственна, но с них и спрос невелик.
– Дети могут пока еще не думать о будущем. Мы не опоздаем?
– У нас вагон времени. Я видел там фотографию твоей дочки, вы очень похожи.
– Если это комплимент мне, то я уже не ребенок, к сожалению, а если ей, то я не уверена, что это вообще комплимент.
– Так кто все-таки ее папа, можно спросить?
– Ну там, в Киеве, я была уже в ординатуре, какое это имеет значение?
– Боюсь, понадобится его согласие, чтобы ее сюда привезти.
– О боже, опять эта политика, как же они меня заебали! А фотографии дочерей Анри висят в спальне, но они уже совсем взрослые.
– Вот как? Я думал, он их все-таки снимет.
– Он так и хотел сделать, но я сказала: нет, зачем? Разве дети в чем-то виноваты?
– Кстати, будет Витошкин, может быть, даже с молодой женой, у них дочка там учится. Ты еще не говорила с ним насчет школы?
– Нет, мы вместе летим в Женеву в июле насчет «Барбарона», там и поговорим…
Планирование – основа ее жизни, вот как. Я стал звонить в школу, чтобы нашу машину пропустили во двор. Теперь тут были металлические ворота с охраной, словно это была тюрьма или ракетная часть. За оградой вовсю цвела лиловая и белая сирень. Интересно, это та же самая? Ведь я так хорошо помнил ее запах, это было как раз когда мы сдавали выпускные, а Виталик поджидал тут, в саду, одну из параллельного класса… О, он всегда был везунчик. Кстати,
