Честь - Жамбын Пурэв
— Кто же это?
— Вы его знаете, Намдак-гуай.
Санжажав на секунду задумался, откинул волосы со лба. «А что, если…»
— Вот как надо сделать, берите моего коня и скачите на центральную усадьбу к директору и Гунгажаву. Пусть пришлют помощь. Можно и аратов{18}. Только человек двадцать — тридцать, не меньше.
— Поехать мне не трудно, — сказал учетчик, — но толк какой от этого? Обругает меня Шаравдо дарга — и все! Коня только зря прогоняю.
— Поезжайте, говорю вам, не теряйте времени — каждая минута дорога.
Почуяв чужого седока, лошадь фыркнула, тряхнула головой и нехотя тронулась с места.
— Пришлют нам сегодня помощь или нет, неизвестно. Давайте же пока поработаем, нечего сидеть сложа руки, — сказал Санжажав.
Сухое зерно сыпалось с лопаты, как песок. Санжажав работал, не разгибая спины. Женщины старались не отставать. Время от времени Санжажав подбадривал их:
— Смотрите, не угонимся за второй бригадой.
Долгорсурэн с трудом ворочала лопатой, вдруг сердце защемило от острой жалости к самой себе: лезет этот доктор со своими дурацкими поучениями, а не знает, сколько она тут зерна переворошила, пока его не было, — все тело ноет.
Скоро устали и все остальные; присаживались, курили, изредка перебрасываясь словом. Долгорсурэн их не торопила. Санжажав вспомнил, как однажды еще в студенческие годы он ездил в госхоз на уборочную. Тогда все было иначе — весело, легко. Работали дружно, с песнями. Может, работа тогда была не такая тяжелая. И в своем коллективе все просто, а здесь он мало знаком с людьми, не знает, чего можно от них требовать. Да еще неприязнь Долгорсурэн.
До самого вечера Долгорсурэн не проронила больше ни слова. Работала машинально, не следила за бригадой. Одна мысль не давала девушке покоя. Послал за помощью. Сейчас приедет его Ринчинханда, и они, чего доброго, вместе станут поучать Долгорсурэн. Этого она не вынесет. Иногда девушке казалось, что она задохнется от ревности. Скажи в эту минуту Санжажав хоть слово, неизвестно, что могла бы натворить Долгорсурэн.
«Что со мной? — в отчаянии думала девушка. — Я с ума схожу. Надо взять себя в руки, а то все заметят».
К вечеру с центральной усадьбы пришла машина. Приехал Гунгажав и привез человек двадцать. Работали до глубокой ночи. Зерно было спасено. Договорились встать утром пораньше и расчистить для тока новую площадку.
Санжажав направился к палаткам. Вдруг словно из-под земли перед ним выросла женская фигура. Долгорсурэн! Она еще здесь! Молча шли рядом. Над горами висела луна, заливая своим призрачным светом землю. Вокруг стояла сонная тишина. Мирно дышала степь, спали поля и пастбища, озера и реки. Изредка налетал еще по-летнему теплый ветер. Молчание становилось неловким, и Санжажав нарушил его:
— Какая луна! А ночи еще теплые! У вас всегда так в сентябре?
Долгорсурэн кивнула.
— Славно мы сегодня поработали, теперь надо следить, чтобы зерно не перегревалось.
— А вам-то что? Захотели со своей доярочкой поработать, вот и подняли переполох. И без вас ничего бы не случилось. Раньше ведь справлялись. А план ваш сорвался. Она почему-то не приехала, стыдно, наверно, перед людьми.
Санжажав в сердцах сдвинул шляпу на затылок.
— Что вы болтаете! Вот уж чего не ожидал от вас! Думал, вы интеллигентный человек.
— Интеллигентности у меня мало. А говорю я то, что все давно знают, — вызывающе ответила Долгорсурэн, глядя себе под ноги. Но голос ее звенел от слез. Вдруг она крикнула: — Как вырвать мне тебя из своего сердца! — И побежала прочь, к палаткам.
Захлебнулись лаем собаки, нарушив ночную тишину, Санжажав был ошеломлен этим неожиданным признанием и долго стоял словно зачарованный.
— Ты что здесь делаешь? Мы тебя потеряли.
Санжажав оглянулся:
— Кто это?
— Я, Гунгажав, спать пора, пошли.
До утра ворочался Санжажав с боку на бок на узком матрасе, которым служил мешок, набитый соломой. То, что он узнал, и обрадовало его и встревожило. Не спала и Долгорсурэн. Сколько ночей провела она без сна! Было душно, к горлу комком подступала обида — нет у нее счастья, и зачем только повстречала она Санжажава — для того лишь, чтобы страдать по ночам от неразделенной любви, а при встречах с ним чувствовать, как противно дрожат колени и слова, злые, обидные, готовы сорваться с языка! Но ужаснее всего то, что не может Долгорсурэн унять свое буйное сердце. Так уж, видно, на роду написано — жить рядом с любимым и знать, что у него есть другая.
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
Рано пришла в этом году зима. Не успели вывезти хлеб с полей, как выпал глубокий снег. Первый снег всегда веселит душу.
Как-то директор сказал Санжажаву:
— В наших краях снег рано выпадает. Поэтому на уборку всегда мало времени.
Сейчас, глядя на окно, Санжажав вспомнил эти слова — прав был директор, сразу видно, что опытный человек. Еще тепло было, а он все силы на уборку бросил. Только вот о подготовке, к зиме забыл Шаравдо — сколько комбайнов осталось стоять под открытым небом! Вспомнился учитель Гомбожав. Поглядел бы он сейчас на своего студента! Ну и задал бы он ему жару. «Куда ты смотришь, Санжажав, — сказал бы он, — почему у тебя в хозяйстве такие беспорядки? Загонов не хватает, кормов для птицы таких, как надо, нет. И за что только тебе диплом дали?» Все справедливо! Даже возразить нечего. Трудно пришлось Санжажаву этой осенью. Хорошо бы учитель был рядом. Он умеет добиться своего.
Санжажав торопился в бригаду. Был конец октября, и накануне снова выпал снег. А за день до этого все растаяло, и теперь под снегом образовалась прочная ледяная корка. Лошадь ступала осторожно, нащупывая дорогу. Когда Санжажав ее подстегивал, она обиженно косилась на него, а немного погодя снова шла шагом.
— Ну, чертило, поторопись, — просил он коня, — эдак мы с тобой к вечеру не доедем.
На бугре, неподалеку от летней дороги, показались директорские дрожки.
Санжажав придержал коня.
— Куда едешь, доктор? — спросил Шаравдо.
— В бригаду. Знаете, Шаравдо дарга, надо было до снега солому с полей вывезти, животноводы бы вам спасибо сказали. А теперь обижаются.
— Эх, Санжажав, не сыпь соль на раны, — ответил директор, а сам подумал: «Смола, а не человек», и мрачно кивнул кучеру: — Трогай, брат!
Нынешняя зима несла аратам немало хлопот. Хуже всего было то, что земля покрылась ледяной коркой, и подножный корм, на который рассчитывали араты, стал недоступен
