Археологи - Вячеслав Викторович Ставецкий

давно – слишком уж наследили они за эти полтора месяца. Грохот стрельбы, открытой по ним головной машиной, окончательно укрепил их в этой мысли: первые предупредительные залпы троица приняла за огонь на поражение. Да и как было не принять: когда в башню попал осколочный снаряд, звук был такой, словно по танку ударили кувалдой.

До лесополосы, за которой лежало невидимое отсюда шоссе, оставалось метров четыреста – ни малейшей надежды добежать до нее под огнем. Куда ближе, всего в пятидесяти шагах, была высокая и заросшая кустами насыпь. Перевалишь через нее и – спасение, но на этот рывок требовались секунды, то есть почти вечность; к тому же малейшая, крохотная задержка наверху насыпи была неизбежна, и в это мгновение каждый из них стал бы идеальной мишенью. Словом, покровцы приняли бой – благо, кипящая в крови чекалинская водка придавала им азарта и отчасти притупляла страх.

Впрочем, одно преимущество у них все-таки было. Неповоротливые «коробочки» крайне неудачно выстроились в тесном проходе между домами, и, пока две задние машины сдавали, отыскивая другой путь, «Сталин» оказался один на один с головной БМП. На стороне покровцев было и небо – низкое, клочковатое, хоть за бороду его хватай. При такой облачности можно было не бояться, что на помощь «коробочкам» придут вертолеты.

– Ну что, умирать, что ли, пора? – Пахом с тоской посмотрел на братьев.

– А ты думал, вечно жить будешь? – ухмыльнулся Максимка.

– Думаешь, тебе ту девку в Никольском кто-нибудь простит? – зло поддакнул Валик.

– Эх, пушечка бы стреляла…

– Ага, а торта с кремом не хочешь?

Пока Валик пристреливался из пулемета, спаренного с пушкой, Пахом спешно снимал курсовой. Тот был неподвижно закреплен в лобовой части танка, меж тем как «Сталин» был обращен к противнику бортом и кормой. Пахом вытащил пулемет, обмотал ленту вокруг коробки и протолкался к люку. Откинув крышку и прикрываясь ею, как щитом, он вылез, перевалил через башню и устроился за ней с пулеметом. Пока он выбирался, рядом прошелестели несколько снарядов. Но миновало – трижды с заминкой грохнуло у насыпи. Максимка поколебался и тоже проворно выбрался наружу. За башней они организовали вторую огневую точку – один стрелял, другой поддерживал ленту, облегчая ее подачу в приемник.

– Толку-то, не пробьем, – усомнился Максимка.

– Погодь, – ощерился Пахом. – У него с борта броня тоньше. Он потому и не высовывается.

БМП продолжала садить в них из легкой скорострельной пушки. Стрельба эта была больше на устрашение – пробить динозавровый корпус танка пушка все равно не могла. Командир машины хотел подойти поближе и, если покровцы не прекратят стрельбу, загарпунить их ракетой – на крыше БМП стоял противотанковый «Фагот».

Между тем судьба продлевала троице жизнь. Две других «коробочки», ушедшие искать обходной путь, теряли время в глупейшем заторе: на пути у них встала припаркованная в проулке «Газель». Пока они протискивались через тесные чекалинские улицы, покровцы еще могли дышать и надеяться – если не на спасение, то по крайней мере на то, что не совсем уж дешево продадут свои жизни.

Дождь, уже с полчаса мелко сеявший над округой, припустил сильнее. Крупные холодные капли собирались и стекали по стволу пулемета и крышке приемника, по глянцевой никелево-медной оболочке пуль в патронной ленте, которая с дерганьем проскальзывала в приемник. Пахом стрелял метко – он и в армии был хорошим стрелком, но поразить крепкой лобовой брони БМП не мог. Валик тоже постреливал в башне – из открытого люка вырывались хлесткие, оглушительные хлопки.

Вдруг кто-то громко окликнул покровцев. Максимка оглянулся и чуть не свалился с брони: внизу, пригибаясь, стоял ушастый пацаненок и что-то кричал, показывая в сторону насыпи. Пахом оглянулся тоже и растерянно повел глазами: вся местность вокруг танка простреливалась, на склоне насыпи рвались снаряды – не проскользнешь.

Это был, разумеется, шкет – целый и невредимый, но грязный и мокрый и без рюкзака. Когда на окраине послышалась стрельба, он в какие-нибудь две минуты добежал сюда, залег за кустом, оценил ситуацию и пробрался к танку коротким, ему одному известным путем. Увидев серп и молот, намалеванный на башне «Сталина», он недолго раздумывал над тем, чью сторону следует занять в этом бою.

– Ты откуда взялся?! – дохнул перегаром Максимка. – Ну-ка пошел отсюда, щас же!

– Бросайте танк! – крикнул шкет, пересиливая грохот стрельбы.

– Чего?!

– Бросайте танк! Иначе вас всех здесь порешат! Там труба есть внизу, под насыпью. Про нее только я знаю! Через нее ручей раньше тёк!

– Пошел вон, говорю, сучонок!

– Погоди, – одернул его Пахом. – Где, какая труба?

– Да вон же, в кустах! К ней проползти можно – я сам только что оттуда! А с той стороны оврагом – к реке!

Путь к кустам, куда показывал пацан, лежал в слепой зоне позади танка: если проползти или пробежать, пригнувшись, действительно могли не заметить. Совещаться было некогда, поэтому кликнули Валика. Тот перестал стрелять, прислушался, а через мгновение легко, как на учениях, выскочил из люка и скатился по броне. На плече у него болтался автомат.

Старая водопропускная труба в насыпи давно просела и заросла кустарником, отчего вход в нее и не был виден с грунтовки. Покровцы, следуя за пацаном, один за другим проползли к кустам и скрылись в узком темном отверстии. Внутри пахло сыростью, гнилью и мокрым цементом.

– Здесь недалеко укрытие есть, в роще, – гулко сказал пацан, на четвереньках пробираясь через трубу. – Километра три-четыре отсюда. Там пересидеть можно.

Сердце его билось радостно и гордо: ведь знал же, верил – пригодится однажды блиндаж!

У выхода он подхватил рюкзак, оставленный здесь несколько минут назад, и набросил на плечи. Пахом, пробиравшийся следом, недобро улыбнулся в темноте:

– Ну смотри, шкет. Обманешь…

– Не шкет, – пацан оглянулся и твердо повел головой. – Паша.

Глава 18

Финал

1

Утро. Безлюдная чекалинская улица, прошитая косым дождем. Слева небольшой пустырь, зарастающий сорными травами, справа – сползающая с пригорка вереница старых, одноэтажных, нахохлившихся от сырости домов. Ставни везде закрыты, свет нигде не горит, только в одном окне пробивается между створок тусклый свечной огонек. Недалеко от этого освещенного окна, посреди дороги, начинающей понемногу размокать под дождем, лежит тело, из которого навсегда ушли жизнь и красота. Голова лежащего чуть отвернута набок, глаза приоткрыты и неподвижно-удивлены. Правая рука вытянута вдоль тела, в скрюченных пальцах левой, резко отведенной в сторону, зажата горсть мокрой земли. Он бежал-бежал от смерти, да так и не убежал. Положение подвернутых ног еще как бы указывает на возможность дальнейшего бегства.

Проходит минута,