Бык - Олег Владимирович Кашин
— Я тоже так считаю, да, — Гаврилов улыбнулся, но глаза грустные, и президент это заметил. — Мне бы отдохнуть. Завтра в отпуск поеду — можно?
— И жену бери, и ребенка, не волнуйся, поживем без вас, не развалится твое министерство, я подстрахую, если что, — еще раз хохотнул, нажал кнопку вызова пресс-секретаря.
Когда Гаврилов приехал в министерство, потолкался в собственной приемной, куда набился весь аппарат — преимущественно женщины за сорок, трогали его, щипали, повизгивали, — а потом закрылся в кабинете и стал бронировать билеты и дом в Нормандии (почему-то не раздумывая выбрал именно север Франции — видимо, под настроение), в телеграм-каналах уже несколько раз написали, что загадочное исчезновение оказалось адюльтером, называли даже любовницу, певицу из Москвы, вертлявую брюнетку, штурмующую чарты с хитом «А в голове одно — парни, музыка, наркотики», а на бис до сих пор поющую на концертах свою первую песню про матушку-землю белую березоньку. Гастролировала в Спасске пару месяцев назад, имела успех, и Гаврилов с ней даже действительно фотографировался — ну пусть, президент прав, что не надо интервью, начну болтать, проболтаюсь, и это будет хуже любой любовницы. Залечь на дно, а потом посмотрим. Утро вечера мудренее.
Звонок рабочего телефона.
— Игорь Михайлович? Детектив-инспектор Капуста. Поздравляю с чудесным спасением, сказать честно, мы вас уже похоронили, — смешок в трубке. — Здорово, здорово. Мы бы вас, конечно, нашли, но наши жернова мелют медленно. До сих пор, не поверите, с купюрами разбираемся.
— С купюрами? — Гаврилов, видимо, потерял нить беседы.
— С купюрами, — подтвердила трубка. — Которыми узбек за трактор расплачивался.
— Ах, узбек, — Гаврилов начал понимать. — Ну что вам сказать, спасибо. Я верю, что нашли бы. Главное, живой.
— Живого найти это вообще счастье, — согласился полицейский. — Но я к вам по какому вопросу — вам бы допроситься. Подъеду?
Чуть было не согласился, потом подумал — да уж это-то зачем.
— Слушайте, дайте отдышаться. Мне по врачам бы еще, пару дней прийти в себя — спешить ведь некуда вообще, а потом я к вам сам заеду. Напомните вашу фамилию, пожалуйста.
— Капуста, — ответила трубка. — Ну и да, вы правы, давайте через пару дней, это даже удобнее. И передавайте супруге своей привет, она очень мужественно все перенесла.
— Да я знаю, — прошептал Гаврилов, но уже самому себе — детектив-инспектор дал отбой, а если бы и не дал — не понял бы. Только Гаврилов себя теперь и понимал, да и не сказать же, чтобы во всем.
Глава 32
(1984)
Справочное выступление следователя прокуратуры СССР Гдляна участники расширенного пленума республиканского ЦК слушали в гробовой тишине и с каменными лицами. Рушился мир. Невысокий лысый армянин сыпал именами — хорошо всем знакомыми, и это мягко сказано — знакомыми; республика большая, но все же восток, все всех знают, каждый второй каждому первому родственник, и все всем обязаны. А тут как будто лопату воткнули в муравейник, причем раскаленную, просто взяли и выдернули из большого организма — да без преувеличения, позвоночник. Каждый в этом зале чувствовал себя сломанным, а следователь все называл и называл имена, перечисляя изъятые ценности, составы преступлений, номера статей. Аресты шли ежедневно, оперативное сопровождение следственной группы вела секретная делегация из Москвы, КГБ — говорят, те же сотрудники, персонально те же, которые четыре с половиной года назад убили афганского президента Амина и захватили его дворец. Получается, Узбекистан теперь новый Афганистан — кто бы мог подумать. Когда вводили ограниченный контингент, был такой же пленум, и Шараф Рашидович объяснял, что теперь на республике особая ответственность, прифронтовой район, значит, госпитали, санатории, транспорт — новые приоритеты, новый спрос, но он верит в свой народ, узбеки не подведут, да и, откровенно говоря, выгоды понятны — строительство, фонды, капиталовложения, и двухтысячелетие Ташкента станет вехой, смотром нового Узбекистана, еще более процветающего, современного. Да уж, стало. Юбилей отметили, а оказалось — прощание. Шараф Рашидович сразу после праздника умер, ходили слухи, что застрелился, а теперь вторым после информации от московских следователей пунктом повестки пленума идет вопрос о переносе могилы Шарафа Рашидовича из центра столицы, из парка, где его меньше года назад похоронили, как древнего царя — переносят на обычное кладбище, да еще и на русское, по слухам. Зримый символ катастрофы, как в сорок первом году с гробницей Тамерлана. Следователь метал с трибуны молнии, зал в ужасе молчал.
Новый первый секретарь, когда он вышел на трибуну вслед за Гдляном, производил совсем другое впечатление. Слова такие же грозные, и голос резкий, но глаза не сверкают, потухший взгляд, и как-то сразу понятно, что за грозными словами кроется тот же ужас, что и у всех в зале (и правильно — самого его посадят через пять лет, дадут двенадцать, правда, отсидит два, выпустят сразу же после обретения независимости), и это как-то вывело зал из паралича, люди зашевелились, на бледные лица возвращался румянец — да, времена трудные, но мы народ, мы справимся, переживем.
— Приписки в хлопководстве — позор республики, — гремел тем временем с трибуны первый секретарь. — Заливали хлопок водой, чтоб тяжелее был при контрольном взвешивании. По домам даже вату у людей собирали. Дутые цифры шли в центр, а сюда — награды и деньги, но где они оседали? Рубль на новую школу, три на свое поместье. Тельман Хоренович говорил про Адылова — я видел его дворец, а спросил первого секретаря, он мне сказал — не лезь, не надо. Позор! Рашидовщина, товарищи — это кумовство, это барство, это феодализм. И все мы помним, — произнес с нажимом, — любимчиков. Взять хотя бы тот музей. Директор здесь? Встаньте.
В глубине зала с места поднялся немолодой мужчина славянской внешности.
— Знаем, знаем, как вы его ублажали, — гнев первого секретаря казался неподдельным. — Каракалпакские коврики, да что коврики — он же вас и золото просил добыть, скифское. Ну и как, добыли? А сколько народных денег потратили на формалистскую мазню, которую в серьезных музеях в Москве и Ленинграде просто сразу на помойку отвозят? Я, товарищи, был у него в музее. Висит, знаете, картина метр на полтора — ну не соврать, большая бесформенная клякса.
