Бык - Олег Владимирович Кашин
Капуста забрал телефон, полез в фейсбук — Санжар Нишанов в Спасске был один, фотографий немного, но больше одной — где-то на отдыхе, на море, еще в Москве, ну и две из Спасска — у елки на площади в новый год и на ступенях музея в полный рост. Мужик пролистал подборку:
— Слушай, не знаю. Да я ж тебе говорил, они все на одно лицо. Тот или не тот. Но погоди, полиция, ты серьезно хочешь того узбека найти? А ты разве не знаешь, как их диаспора в таких случаях делает?
— Как? — удивился Капуста.
— Да вот так! Приходит полиция к их старшим и говорит — кто-то ваш у нас человека убил или там магазин ограбил, будем сажать. Они такие — да, насяльника, как скажешь. Выбирают из своих самого ненужного, обычно молодого из бедной семьи, ну и отдают вам. Тот во всем признается, подписывает, его судят, все довольны — да и сам тот, которого сдали, вернется матерым, опытным, вес приобретет, уважаемым человеком станет. Школа жизни, нет ее надежней.
— Поговорю с диаспорой, действительно, — пробормотал Капуста, и уже садясь в машину, помахал мужику рукой. Интересная идея, конечно, но ему именно Санжар покоя не давал, совершенно конкретный узбек, не какой попало.
Глава 27
Валентина сказала себе, что поплачет потом, а при этом ужасном человеке не будет, зачем ему смотреть — но это, в общем, было единственное, что ее сейчас мучило, а пойти на преступление ради мужа — тут-то сомнений вообще ноль, готова. Взглянула на холст в руках Шурика, ну что тут сказать, подделка добротная, грамотная, без экспертизы пожалуй что и не отличишь. Музей закрыт, пойдемте уже в зал, инструменты при вас? Шурик показал на свой чемоданчик. Прошли мимо пульта сигнализации, отключила. Ужасный человек коснулся рамы, Валентина отвернулась, села на пол спиной к нему, уж смотреть на это точно выше ее сил. Закрыла глаза, молча помолилась — Господи, Господи. Шурик пыхтел за спиной.
— Готово, хозяйка, — окликнул он ее, и она встала с пола, ноги чуть затекли, но даже не заметила. Смотрела на подмененного «Быка» — глаза тоже точно такие же, круглые, черные, но уже не гипнотизируют. Просто два черных круга.
— Собственно все, — улыбнулся ужасный человек. — Завтра ждите мужа.
Глава 28
В комнате было совсем темно, и Гаврилов задремал, а разбудили, — чудо! — сразу понял, что отстегнули руку, пошевелил, потер ею глаз, удивительное чувство, счастье.
— Молодец у тебя супруга, — Ибрагим улыбался, нависая над кроватью. — Повезло тебе, настоящая женщина, молодец.
Гаврилов встал.
— Можно домой?
— Да погоди. Ночь на дворе, домой утром, сейчас ужинать, отпразднуем. Картину хочешь посмотреть?
Гаврилов мотнул головой.
— Ну как хочешь. Пойдем.
Гаврилов опустил ногу на пол и вздрогнул:
— Протез.
— Семен Семеныч, — Ибрагим стукнул себя ладонью по лбу. — Вот он, пожалуйста, — вытащил из-за кровати, посмотрел оценивающе — вещь.
— Геля нет колено смазать? — поморщился Гаврилов. Ибрагим поднял брови — геля?
— Ладно, — неверной рукой министр уже прилаживал протез к обрубку ноги. Заметил на краю кровати свои брюки и пиджак. Футболка — в ней спал неделю, чуть противно, но что делать. Оделся.
Ибрагим смотрел на него, улыбался — кажется, действительно доволен. Открыл дверь, и Гаврилов пошел за Ибрагимом, темный коридор, в конце горит свет — кухня.
На столе тарелка с пловом, на плите казан, у плиты Шурик. Взял наполненный стакан, протянул Гаврилову, улыбнулся, тот понюхал — водка, — еще раз мотнул головой.
— Водку не пью, не хочу.
— Да ты что, — Ибрагим уже держал в руках бутылку, налил и себе. — Какой русский ест плов без водки, никогда таких не видел. Надо выпить, праздник, победа, свобода, а.
Гаврилов понял, что отказаться не получится. Сел за стол, чокнулись, отпил из стакана, закусил пловом — вкусный, невероятно.
— Теперь за жену твою. Чтобы ей ничего за картину не было, и чтобы вы жили долго и счастливо.
Чокнулись еще раз, Гаврилов отпил, Ибрагим замахал руками — нет уж, с таким тостом до дна. Выпил до дна, еще поел плова. Черты Ибрагима вдруг показались смазанными, как будто под водой, и вода вдруг почернела, все исчезло.
Глава 29
(1975)
— А это что? — гость недовольно кивнул на увесистый каравай в руках молодой музейной сотрудницы.
— Хлеб-соль, Шараф Рашидович, — широко улыбнулся директор музея. — По старой русской традиции.
Шараф Рашидович отщипнул от каравая, съел.
— Устроили тут русский музей, как в Ленинграде, — сам засмеялся своей шутке, остальные подхватили. Все вместе прошли в первый зал.
— Показывай, Игорь Витальевич, что новенького, — гость осмотрелся, хотя почему гость — хозяин, настоящий хозяин. Здесь все его, вся республика его.
— Свадебный наряд каракалпакской девушки, — вполголоса пояснил директор. — Обратите внимание на монисто. Сорок три пятнадцатикопеечные монеты, настоящие, конечно.
— Монеты советские? — нахмурился Шараф Рашидович.
— В сорок седьмом году замуж выходила. Серебра, понятное дело, не найти, и люди бедные. Но вот насобирала, — быстро подсчитал, — шесть рублей сорок пять копеек.
— Я бы монисто убрал, — засомневался гость-хозяин. — Приедут иностранцы, увидят нашу нищету.
— Наоборот же, скажут — вот народ, из денег украшения делает, удивительно, — было видно, что директор давно научился возражать первому секретарю, и тот позволяет, сам устал от всеобщей лести.
— Ну хорошо. А еще чем-нибудь разжились?
— Коврики, Шараф Рашидович. Коврики не советские, это начало девятнадцатого века, очень редкие, а у нас их теперь более сорока штук, полноценная коллекция, можно в Эрмитаж везти.
— С Эрмитажем поговорю, да, — Шараф Рашидович наморщил лоб. — Хотя опять скажут — декоративно-прикладное, не наш уровень. Но уговорим, дружба народов, поймут. Хотя я и сам понимаю, что уровень. У них я скифское золото видел, ты знаешь? Гребешки всякие, браслеты, впечатляет. Вот бы нам скифское золото.
— Не дошли до нас скифы, Шараф Рашидович, — с сожалением произнес директор. — И золота нет. Бедный народ, — повторил он.
— Ладно, — первый секретарь потер руки. — Теперь-то народ богатый. Есть еще что?
— Из народного наследия пока ничего,
