Кризис Ж - Евгения Анатольевна Батурина

а потом по очереди ходили проверять, не встала ли я. Прислушивались и сопели.

– Входите уже, – позвала я, и папа, а за ним и обрадованная мама с деревянной лопаточкой в руке, ввалились в комнату.

– Доброе утро, Волчок, шторы нормальные, темные? – строго спросил папа.

– Дочь, доброе утро, тебе оладьи с чем? – суетилась мама, поигрывая лопаточкой, как фокусник-виртуоз.

Оладьями пахло на весь Краснодарский край и примыкающую Адыгею. Оладьи – это тоже запах дома, особенно по выходным.

– Шторы отличные, оладьи со сметаной, – ответила я. – На каком вы, говорите, этаже?

– На одиннадцатом! – оповестила мама.

– Жители десятого этажа, готовьтесь, я встаю, – произнесла я и чуть сползла с предоставленной мне раздвижной зеленой тахты. – Скоро увидимся.

– Ой, подумаешь, съела вчера немножко картошки, – обесценила мои достижения мама и убежала к оладьям.

Папа отдернул правую штору, в глаза ударило настойчивое солнце.

– Здесь уже почти лето, – объяснил он. – Ты не передумала?

– А ты маме сказал? – ответила я, прикрывая лицо подушкой.

– Пришлось, – произнес папа таким тоном, будто я получила двойку в четверти. Впрочем, за оценки меня никогда не ругали. – Она расстроилась, но я сказал, на обратном пути заедешь. И ты заедешь, да?

Позавчера я позвонила папе и сказала, что хочу приехать к ним двадцать девятого. Тридцатого побуду целый день, а первого мая поеду в Сочи по делам. Маму надо было предупредить заранее, иначе у нее лопаточки начнут из рук валиться.

– Пап, я постараюсь, – заверила я, нащупывая ногами тапочки. – Не от меня зависит.

С самого детства я научилась родителям не врать, но – не договаривать. Я плохо себя чувствую (потому что слопала коробку «Птичьего молока», отложенного на Новый год). Географичка ничего не задала (но о контрольной говорила). Этот котенок просто сидел в подъезде (а принесла его туда Гусева, которой не разрешили его оставить). Мои маленькие «секретики» – так их звали дома – неизменно всплывали на поверхность, но мама с папой не злились. Ну конфеты. Ну контрольная. А черный кот Морган и вообще прожил с нами длинную, полную приключений жизнь, и был всеми любим.

Теперь я тоже немножко не договаривала, но папа, как обычно, допытываться не стал.

– Подъем, Волчок, – он энергично отдернул вторую штору. – Время не ждет, оладьи стынут!

Едва позавтракав, мы поехали в центр Краснодара, на улицу Красную. Папа сел за руль Шварцмана, потому что давно хотел прокатиться на мерседесе.

– Хорошо идет, – с удовольствием отмечал он, – мягко так. Лар, не укачивает?

Мама с заднего сиденья – меня-то, конечно, впихнули на переднее – уверяла, что ей там очень хорошо, ведь у нее фантастический вестибулярный аппарат.

– Надо же, – сказала я, когда мы вышли, припарковав Шварцмана напротив отеля, в котором год назад я пила кортадо и ела «Наполеон», принесенные Борей. – Самый центр, а тут столько частных домов. И сразу же – сетевая гостиница. Прямо город контрастов.

Мама встрепенулась: ей не хотелось, чтобы Краснодар казался мне городом контрастов, лучше пусть будет суперсовременной столицей Кубани.

– Там в конце улицы много красивых кафе, даже с фалафелем, – уважительно произнесла она. – А еще у нас парк строят, как в Москве, осенью обещали открыть.

– Мне кажется, где-то здесь было кафе с вафлями, – сказала я. – Или не здесь?.. Кафе маленькое, а вафель много.

– Есть, есть такое, – закивала мама, вытирая губы. – Хочешь туда?

Организм мой был до бровей заполнен оладьями, но немного ностальгии в нем тоже плескалось. Так что мы с родителями пошли в кафе с вафлями, где год назад суровая Зинаида обещала сестре Антонине взбить сливки и взбила.

Мама читала меню, как псалтырь, водя пальцем по строчкам. Папа сразу захотел вафлю с горой бекона на подушке из майонеза, потому что, видимо, оладьи ел без сметаны. Я выбрала что-то красивое, с ягодами и кремом. Тут определилась с предпочтениями мама: вафля из муки грубого помола с пророщенным воздухом – что-то такое она вычитала, зожница наша. Папа пошел делать заказ к стойке, где стояла девушка с белым, как мука высшего сорта, лицом. Пока они там веселились («Грубого помола нет, есть бесцеремонный, и пророщенного воздуха нет, есть только отдельно кислород и водород»), я решила немножко допросить неподготовленную маму.

– Мам, у меня важный вопрос не про вафли.

– Слушаю, дочь! – кивнула она, как заправский тренер.

– Помнишь, папа уходил к тете Лене? – Еще бы она не помнила, жестокая ты, Жозефина, женщина. – Почему ты его обратно приняла? Только из-за меня?

– Ай, хочешь, скажу, что из-за тебя, – засмеялась вдруг мама. – Тебе как лучше?

– Мне бы правду, – немножко обиделась я.

– Ну правду так правду, – мама немного понизила голос, когда в кафе вошли три бритых амбала, тоже захотевшие вафель. – Не твое это дело!

– А, – засмущалась я так, как не смущалась, когда раскрылось преступление с новогодними конфетами.

– Между двумя людьми нет никого, – добавила мама. – Ни детей, ни родителей, ни любовников. Как двое решат, так и будет. Я тебе хоть слово сказала про твоего Борю? Нет. Хотя, может, было что сказать. Но я молчала и папе не велела вмешиваться. Потому что нас это не касается. А про меня и отца твоего знай одно: мы живем хорошо и жалеть нас не за что, поняла?.. Ген, я передумала, хочу кукурузную вафлю с семгой. Поменяешь?

Папа, подошедший было к нашему столику, развернулся и отправился обратно к бледной девушке – превращать водород в кукурузу. Мамочка выглядела настоящей королевой.

Мы погуляли по центру, потом по родительскому району. Мама показывала мне все местные магазины и новехонький бассейн, где обучала плаванию маленьких детей. Папа во дворе играл со Шварцманом. После долгого, часа на два, ужина (история о возвращении Гусевой произвела фурор) мама убежала к соседке – надо было помочь ей с приготовлением торта для чьего-то завтрашнего юбилея. Папа встал мыть посуду, а я вытирать – как будто мне семь лет и только что закончилось 8 Марта.

– Пап, – сказала я, рискуя получить отлуп, как от мамы, – помнишь, ты ушел к тете Лене? Почему ты вернулся? Я понимаю, что это не мое дело, но хотела бы знать.

Папа расставил на разделочном столе чашки и стаканы, как на шахматной доске. Чашки играли за черных, стаканы за белых.

– Ну почему не твое дело, – протянул он. – Твое тоже. А вернулся я, потому что захотел.

– Хм.

– Захотел быть с мамой. Жить с ней жизнь. Раньше, до твоего рождения, этого хотела в основном она, а тут я тоже… принял решение. Ну и вот. С тех пор в нем не сомневался.

Я