Милый танк - Александр Андреевич Проханов

– Опера «Хождение в огонь» посвящается павшим в боях во время Специальной военной операции. Вечная память героям!

Зал поднялся из кресел. Стучал метроном. Горела свеча. Ядринцев смотрел на свечу, и его душа текла вслед за пламенем, возносилась, летела над полями, где лежали неубранные, с мёртвыми глазами, солдаты, танкисты бежали в рыжий дом, пушка искала их среди фиолетовых флоксов и «золотых шаров, мученики в вышиванках висели на узорных столбах, и тот капитан под маскировочной сеткой, который уже убит, и майор с картой Киева под мигающей лампой, и русский святой Николай с последней сигаретой во рту, и все безвестные, о ком рыдают женщины по русским селеньям, и его дед, лежащий в сталинградской степи, и младенец, накрытый жёлтой соломой, и все, кто ещё погибнет на этой войне, и на будущих войнах, и был убит на прежних, и он сам, живущий после смерти, кому дарована жизнь, чтобы он помянул всех усопших.

Свеча горела, и Ядринцев в слёзном поминовении молился за всех, кто кружил вокруг горящей свечи. Он и сам был свечой.

Свеча угасла. Люди опустились в кресла, полные благоговения. Сцена медленно озарялась.

Певец, одинокий странник, неизвестный поэт читал нараспев.

«Весь этот опыт с кровью и слезами я никому на свете не отдам. Я смерть встречал с открытыми глазами, закрыв глаза убитым городам».

И хлынул свет, пылающий, солнечный. Сцену наполнили певцы и танцоры в белоснежных одеяниях. Кружили, взлетали, струились по земле, сходились в хоровод, мчались в безумном плясе и вновь рассыпались, каждый в своём безудержном танце. Среди белоснежных танцоров появилась Ирина. Вылетела в плещущем платье цвета небесной лазури. Её подхватил воздушный поток, и она парила, как аист, раскрыв руки. Её помчал налетевший вихрь, и она кружила, как попавшая в бурю птица. Она металась по сцене, спасаясь от жгучих молний, которые гнались за ней, а она уклонялась. Ядринцев обожал её, любовался, боялся, что её унесёт, стремился к ней, целовал её плечи, шею, лицо. Хор громогласно, могуче, будто хлынул ливень, запел: «Донбасс, Донбасс, неистовый звонарь, грохочущий на башне вечевой! Донбасс, Донбасс, божественный фонарь, сияющий над бездной мировой!»

Это была ода Донбассу, которую Ядринцев услышал в ночи. Стих, принесённый божественным вестником. Послание, которое направил ему младенец, задыхаясь в горящих развалинах. Ядринцев шептал вслед за хором, повторяя огненные слова: «Донбасс, Донбасс, избавлен от оков, в разрывах мин и грохоте гранат! Донбасс, Донбасс, пусти меня в окоп и в руки дай потёртый автомат!»

На сцену вбежали два танцора в чёрном, закружили среди белых одежд. Сжимали автоматы. Донбасс внял мольбам и вложил им в руки автоматы. Это был прекрасный режиссёрский ход, который отсутствовал в прежней постановке.

Чёрные танцоры водили автоматами, на стволах трепетали красные огоньки. Сквозь шумную музыку слышались трески. Ядринцев оценил находку Лоскутова, сумевшего вплести выстрелы в музыку.

Автоматчики водили стволами, певцы и танцоры валились на сцену. Ирина продолжала танец, взлетела, воздев руки, и рухнула, как подстреленная влёт.

Автоматчики направили стволы в зал и били очередями по рядам, вышибая людей из кресел.

Сидящая рядом дама дёрнулась, желая вскочить, и сползла с кресла, шлёпая губами. Ядринцев услышал чмоканье пули, попавшей в живое тело. Ошеломленно, с ужасающей ясностью понял, что совершается убийство.

Убийцы под бравурную музыку ворвались на сцену и убили голубую плясунью – его Ирину. Он слышал истошный вой, в рядах закипала обезумевшая толпа, валила к выходу.

Автоматчики, побросав автоматы, кидали в зал тёмные комья, которые взрывались в толпе, брызгали огнём.

Огонь попадал на стены, струился ввысь. Стены жарко горели, толпа шарахалась, сдавливалась в тёмную толщу. Победная музыка гремела, Ядринцев продирался на сцену, а на него валила толпа, сминала, а он прорывался на сцену, где синело платье танцовщицы.

По ступенькам вскочил на сцену. Лежали, головами в разные стороны, раскинув руки, согнув ноги, подстреленные артисты.

В ярком синем платье, с белизной голой шеи, лежала Ирина. Ядринцев кинулся к ней и моментальным взглядом ухватил исчезающее за кулисы лицо – оскаленный рот, золотой зуб, свирепые кабаньи глаза.

Подскочил к Ирине. «Я здесь, я здесь!» Побежал пальцами по лицу, голой шее. Под руками разливалось горячее, липкое. «Я здесь, я здесь!» Глаза её были раскрыты, не мигали. На груди, на синем платье расплывалось чёрное пятно. «Я здесь, я здесь!». Ядринцев поддел её тело, приподнял. Голова на длинной шее откинулась, голые руки повисли. Он держал её на руках. На озаренной сцене в белых одеждах лежали певцы и танцоры. На белом яркими пятнами краснела кровь, валялись брошенные автоматы. Играла победная музыка. В зале ревела толпа. По стенам к потолку струились жаркие змеи. Падал липкий огонь. Ядринцев держал на руках Ирину, повторяя: «Я здесь, я здесь!»

Половина зала была пустой. В красных креслах застряли убитые. В другой половине клубилось варево. Выход был один, его залепило, толпа давила, пробивала пробку. На полу в проходе лежали затоптанные.

Ядринцев нес на руках Ирину, и нога наступала на мягкое. Её голова откинулась, глаза открыты. Горели стены, с потолка падали липкие хлопья пластмассы. Пахло ядами.

Тело Ирины мешало смотреть под ноги. Он обходил затоптанных, иногда на них наступал. Священник лежал навзничь, вместо лица краснела жижа, окруженная слипшейся бородой. На раздавленной груди блестел крест.

Молодая женщина в вечернем платье уткнулась лицом в пол. Её голая спина была стёсана каблуками, уродливо торчали лопатки.

Ядринцев увидел публициста Узорова. Его оскаленный рот хохотал. Зубы, прикусили язык, были красные от крови. Ладонь превратилась в красную лепёшку.

Открыли еще два выхода. Толпа утекала из зала. Ядринцев задыхался от ядов. Началось помрачение. С потолка упал на голову ком горящей пластмассы. Щеку обожгло, волосы горели. «Я здесь, я здесь!» – повторял он, борясь с помрачением. Говорил не Ирине, а другому, кто поместил его в горящий мир, пролил на голову адский огонь, положил на руки драгоценную женщину, обрекая на вечное, невесть за какие вины, страдание.

Он вынес Ирину из зала. Разбегались во все стороны люди. Мерцали повсюду полицейские вспышки. С воем подкатывали красные пожарные машины. Скорая помощь подлетела и встала. Санитары приняли из его рук Ирину, уложили на носилки. Он остался стоять с руками, обнимавшими пустоту. Страшно, с хлюпающим треском, горела «Галактика». Дымились его волосы, пузырились ожоги, и не было сил понять, в чём грех его пребывания на земле, за что он был так страшно наказан.

Глава шестьдесят первая

Зрелище горящей «Галактики» ошеломляло. Ушац с