Пасмурное утро - Цилия Лачева
Уходил он последним — все ждал чего-то, что вернуло бы ему надежду. Одевшись, студент обнаружил, что остался один в просторной прихожей, а перед ним стоит ее мать. Его неприятно удивило, что она вышла его проводить. Он хотел было сухо попрощаться, но она остановила его властным жестом. Глаза ее глядели на него с напряженным интересом.
— Вы уезжаете? — спросила она, не называя его имени — она никогда не обращалась к нему по имени. Он кивнул и взялся за дверную ручку.
— Подождите минутку… Вы уезжаете в деревню?
— В деревню.
Они помолчали. Раздались легкие, до боли знакомые шаги и замерли у двери. Она стояла в комнате по ту сторону двери и подслушивала.
— В деревню, — повторил он.
Мать взглянула на него зорко, испытующе. Сейчас она была похожа на притаившуюся хищную птицу.
— Так и должно быть… вы стипендиат. Выросли в деревне. Моя дочь знает деревню только по рассказам.
Он опять хотел было взяться за ручку.
— Она не должна расставаться с пианино — быстро добавила мать. — Музыка для нее важнее всего…
Она понизила голос:
— Я знаю ее лучше всех.
Да, конечно, матери должны лучше всех знать своих дочерей. К тому же есть доктор исторических наук… Студент опустил голову, у него пропал голос, не было сил собраться с мыслями. Да и кому нужны были его мысли, мечты и доводы? Он с удивлением проследил за тем, как мать протянула руку и тонкими пальцами с острыми ногтями извлекла торчавшую из его кармана бечевку. Она аккуратно скрутила ее и положила обратно. Студент залился краской — он сам не заметил, как во время сборов сунул в карман эту злополучную бечевку. В небрежном жесте женщины он почувствовал и жалость, и стремление утешить. Ему пора было уходить. Он поднял глаза — она и в самом деле смотрела на него с состраданием, затем мягко, почти доброжелательно произнесла:
— Не мучьте себя. Лучше сейчас, пока не поздно. У вас, молодой человек, впереди еще целая жизнь…
Она опять не назвала его по имени — для нее он был просто молодым человеком, деревенским парнем, странником, случайно постучавшим в их дверь. Она вяло подала ему белую руку. Птица заклевала свою жертву и теперь могла спокойно спать. Он сделал вид, что не видит протянутой руки, кивнул на прощание и быстро захлопнул за собой дверь.
Вернувшись к себе, он принялся ходить взад и вперед по комнате — три шага вперед, три назад. Так он когда-то заучивал самые сложные уроки. Сейчас он тоже получил урок — последний в этом городе… Он порылся в чемодане, вытащил связку писем. Он жег их медленно, одно за другим, вспоминая когда точно, после каких встреч, они были получены. Письма были написаны на добротной плотной бумаге плохим почерком. Вот это письмо он получил после того, как она сказала, что поедет с ним в село… В нем даже были стихи старого русского поэта… А это она прислала после размолвки — сообщала, что между ними все кончено. На следующий день она сама пришла к нему — сюда, на шестой этаж… Письма вспыхивали, и он пристально смотрел, как они корчатся и чернеют от боли. Потом он быстро закрыл чемодан и как был, одетый, лег на кровать. Было очень тихо, ночные звуки не долетали до шестого этажа. Прошел небольшой дождь. Студент приподнялся, посмотрел в окно — молния светлой бороздой прорезала тучу. Запахло мокрым асфальтом. При свете молнии крыши всплывали из мрака и казались алмазно-синими, нереальными, созданными прикосновением волшебной палочки. Вдыхая запахи огромного города, студент вспомнил мокрые скверы и улицы, по которым они когда-то бродили, и, обессилев, прижался к оконной раме. Ему казалось, что вместо сердца в его груди, нарывая, пульсирует рана.
Утром он встал чуть свет, перевязал чемодан бечевкой, которая лежала в кармане плаща и почувствовал, что не может больше ни часу оставаться в этой комнате, в этом городе. Он решил уехать, не простившись, но по дороге на вокзал не выдержал, зашел в телефонную будку и застывшими пальцами набрал номер. Сказал только, что через час уезжает и что ей лучше всего забыть о нем. Не дожидаясь ответа, повесил трубку, поднял чемодан и пакет с книгами и пошел по улице, ничего не видя перед собой. Нужно бы позвонить друзьям — вечером хотели устроить прощальный ужин… Но зачем посвящать других в свои личные дела… Лучше уехать, сразу, порвать со всем, постараться обо всем забыть… Он шел по улице, проклиная себя за глупый малодушный звонок, и вдруг понял: он всю ночь ждал, что вот на лестнице послышатся ее легкие шаги, затем прерывистое дыхание за дверью и робкий стук. Его душила боль, он вошел в здание вокзала бледный, с горько стиснутыми губами. Вспомнил, что забыл в комнате старые ботинки и алюминиевую кружку — мать спросит о них. Ничего, пусть спрашивает… Войдя в купе, он положил багаж на полку. В коридоре была толкотня. Тоже толкаясь, он протиснулся к окну, вцепился в раму и стал смотреть на перрон. Люди бежали по перрону, суетливо прощались — пестрые клубки чужих людей. Стрелка больших часов торопилась отметить конец его ожиданий. Двери с треском закрылись, и этот треск поразил его, как гром. Через три минуты поезд тронется. Ну и пусть трогается, пусть все летит к чертям… И тут он увидел ее. Она бежала к окну, словно он был единственным в этом поезде, остановилась, испуганно протянула к нему руки, будто была его невестой. В невероятном волнении он высунулся из окна и сжал ее ладони, почувствовал одновременно их хрупкость и силу. Это были руки пианистки. Кто-то строго распорядился, чтобы провожающие отошли от вагонов. Она не отошла и так смотрела на него, что он чуть не соскочил с поезда.
— Там есть музыкальная школа! — крикнул он, словно сделал открытие. А ведь они столько раз говорили о том, что она сможет там работать. Она кивнула и что-то произнесла дрожащими губами. Она была в будничном ситцевом платьице, волосы ее были растрепаны, светлые тонкие брови казались совсем детскими…
Он почувствовал слабость, ему не хватало воздуха.
— До свидания! — говорила она, всхлипывая, и шла
