Мастерская - Менис Кумандареас
В субботу вечером в маленькую «Шкоду» усаживались друзья – холостяки, и они отправлялись в какой – нибудь ресторанчик. В «Мариду» больше не ездили; выбирали кабачок подальше – в Лиопеси или Коропи, в Хася или Неа Лиосиа. Долго сидели молча за бутылкой вина, рядом с дымящимся на вертеле мясом. Вместо марочного вина «Деместиха» пили теперь дешевую бутылочную рецину и сразу принимались за второе, не начиная с закусок, как раньше. Правда, Рахутис и Малакатес четко пытались поддерживать беседу; но Беба откровенно зевала. Говорили все о том же. Спирос – о своей поездке в Америку, Васос – о лекарствах, дозах и противопоказаниях. «Ах да, а как там Власис? Ему уже лучше?.». Начинали спорить. Вопрос был больной. Васос упрекал министерство здравоохранения в том, что оно даже не подозревает о новых лекарствах, о последних достижениях медицины, а Спирос поддакивал ему, ругая греческую систему медицинского обслуживания на чем свет стоит. Вот в Америке больницы так больницы, с зеркальным паркетом, на который даже ступать боязно… Глаза у обоих лихорадочно блестели. Они старались выпытать наконец у Бебы, что же за болезнь такая у Власиса. Но Беба избегала подробностей, и друзья начинали негодовать, не желая смириться с тем, что посещать больных в этой клинике разрешалось лишь ближайшим родственникам.
Когда Беба давала понять, что пора уходить, друзья наперегонки старались помочь ей встать и одеться. Садились в машину: Беба, как всегда, за руль, один из друзей – спереди, другой – сзади. За место рядом с Бебой шла борьба, Беба теперь редко делала крюк, чтобы завезти их в Неа Смирни. Обычно она под каким – нибудь предлогом – головная боль, усталость – высаживала их у храма Зевса Олимпийского, и друзья – холостяки добирались до дому пешком.
Оставшись одна, Беба заворачивала к Плаке10, где всегда в обнимку гуляли парочки. Иногда за ее «Шкодой» увязывалась на машине какая – нибудь веселая компания, и тогда она прибавляла газа. Теперь она редко заезжала в мастерскую, чтобы проверить, включен ли свет и заперты ли двери, а чаще всего ехала прямо домой, ложилась в постель и принималась за брошюры по психиатрии и невропатологии. Иногда читала, а иногда просто дремала над раскрытыми страницами.
Наутро Беба появлялась в мастерской только в половине десятого, а то и в десять. Глаза у нее слипались. Приходилось носить очки, чтобы Рахутис с Малакатесом не заметили, что она опять не выспалась. Они и так слишком часто поглядывают на нее со своей скамейки. Эту длинную неуклюжую скамейку, что стоит справа от входа, они сколотили сами и очень ею гордились. Позвонив по телефону в соседнюю кофейню, Беба заказывала кофе и пила одну чашку за другой. Васоса и Спироса старалась поскорее отослать: то в галантерею – купить ей белую ленту в волосы, то в кондитерскую – за сухарями для Власиса. Как только друзья покидали мастерскую, Беба жадно принималась за чтение.
Порой вечерами, когда обед был приготовлен, а белье выстирано, Бебе хотелось с кем – нибудь перекинуться словом. Она звонила своей кузине Фифи, и та приходила – в очередном пестром платье, с новой прической, в сопровождении сопливых ребятишек. Она долго болтала обо всем на свете – о болезнях своей матери, о покойной бабушке, о мужниных почках – и то и дело спрашивала про Власиса. Где он лежит? Когда его выпишут? Что говорят врачи? Когда кузина наконец уходила, Беба шла на кухню пить таблетки от головной боли.
Еще Беба ходила в гости к дяде Ахиллеасу, младшему брату отца. Насколько отец ее был сторонником демократических идей, настолько же его брат был ярым реакционером. На время отложив свои убеждения в сторону, Беба звонила в дверь его квартиры. Дядя встречал ее в шелковом халате, с сигарой, наполнявшей всю комнату сизым дымом, и начинал рассказывать о приемах – у генерала такого – то, где он был на прошлой неделе, у вдовы вице – адмирала такого – то, где подавали чай, – и обязательно вставлял что – нибудь о правительстве. «Варвара, – обращался он к ней, – дитя мое, военные – вот истинные спасители нации. Попомни мои слова!»
Она уходила и шла к одной из бывших сокурсниц, к Марии, которая вышла замуж за некоего Хрисафиса и теперь считалась «супругой судовладельца», или к Маруле, которая устроилась секретаршей в каком – то министерстве и теперь на улице делала вид, что не замечает никого из знакомых. Из однокурсников виделась также с Йоргосом и Бабисом. Йоргос работал юрисконсультом в банке, а Бабис – экономистом на заводе. Иногда ей действительно хотелось посидеть с ними, немного выпить, вспомнить студенческие годы; но настроение быстро менялось, и она звонила им и говорила, что прийти не сможет. Спешила домой и забиралась в постель. Но сосредоточиться на медицинских брошюрах не удавалось – начинала болеть голова. От всего теперь болела голова, потолок с люстрой, сделанной в ее же мастерской, вдруг начинал раскачиваться, и ей становилось дурно. Она включала отопление, раздевалась донага и ложилась спать, положив на глаза полоски из черной ткани, – это было ее новое изобретение: малейший проблеск света вызывал у нее отчаяние. Так все это и тянулось – до тех пор, пока однажды, роясь в своей черной бисерной сумочке, она не обнаружила бумажку с телефоном лейтенанта.
Его имя и фамилия сперва показались ей незнакомыми. Затем она все вспомнила, и ей сейчас же захотелось позвонить. Позвонила, но к телефону никто не подошел. Позвонила еще раз. Ответили, что господин лейтенант (видимо, за это время его успели повысить в звании) отсутствует. Впрочем, госпожа может оставить номер своего телефона – ему передадут. Она положила трубку и открыла наугад какую – то книгу, затем включила телевизор, но скоро выключила и опять принялась за чтение… звонила еще и еще. И вот наконец к телефону подошел лейтенант артиллерии господин Мимис собственной персоной. Свидание назначили на завтра.
Встретились в той же кондитерской на площади благодетеля. Когда она вошла и торопливо направилась в его сторону, он вскочил и выпрямился, как пружина, – все такой же
