Мастерская - Менис Кумандареас
Бебе уже все сообщили, и она, полуодетая, ждала на лестнице отеля. Ее большие глаза были темны. Трое мужчин – кто – то из работников отеля и двое прохожих – уложили Власиса в постель и ушли. Они с Бебой остались вдвоем. Она закутала ему ноги одеялом, подложила подушку под вздрагивавшие плечи и села рядышком. Говорила что – то тихим, умоляющим голосом, пыталась вспомнить какую – нибудь колыбельную. Глаза у Власиса были широко раскрыты, и она видела теперь, какого они цвета – желтые, совсем как те таблетки, которые прописал врач, когда муж неделю лечился в клинике. Эту неделю они утаили даже от Рахутиса и Малакатеса… Как ей хотелось, чтобы сейчас с ней рядом был Васос со своей бесконечной болтовней о лекарствах, со своим красноречием, заговаривающим все болезни. Беба вдруг подумала, что позвонить им сейчас было бы столь же нереально, как пытаться установить контакт с марсианами. День прошел, наступили сумерки; на лицо Власиса падал свет от лампы, высвечивал морщины и впадины, редкие брови, запавший рот и будто осыпанные пеплом волосы. Беба сделала ему массаж за ушами и приложила к вискам влажное полотенце. Затем опять села рядом и стала листать журнал.
Врач прописал полный покой, инъекции и таблетки. Нет, не те, что прежде, а новые, более эффективные. «Люди со временем становятся все хуже, а таблетки все лучше», – сказал он Бебе. Доктор рекомендовал поскорее вернуться в Афины и положить Власиса в клинику.
И ведь надо же случиться беде как раз тогда, когда ее планы вот – вот должны осуществиться… Господи, как ей все это пережить?.. «Ничего страшного, все пройдет», – хотела Беба сказать Власису, чтобы и самой поверить в то, что все обойдется. Она то и дело склонялась над мужем. Он лежал молча, глядя на нее, как на чужую. Лишь ночью, когда Беба в полном отчаянии прилегла рядом и задремала, Власис повернулся к жене и стал смотреть на ее черные волосы, расползшиеся по подушке. Ей показалось, что он прошептал: «Нас превратили в червей»; голова его беспомощно упала на грудь. Беба не знала, спать ей или лежать до утра, затаив дыхание.
Наутро чистенькая «Шкода» с новыми амортизаторами и аккумулятором отправилась в обратный путь. Беба в темных очках и с белой лентой в волосах сидела за рулем. На заднем сиденье полулежал Власис. Проехали Салоники, заночевали в Ларисе, откуда двинулись по направлению к Ламии. Радио предупреждало о надвигавшейся грозе. Беба включила отопление, но по ногам все равно тянуло холодом. Она то и дело протягивала руку к сумочке, чтобы убедиться, не забыт ли гигиенический пакет. Внезапно ей пришло в голову, что всем болезням конец, что приближается бесконечная, вечная зима… В зеркальце Беба видела свое лицо со следами времени, отступавшими до сих пор перед восхищением мужчин. Ей хотелось теперь только одного – упасть в теплую постель в их двухкомнатной квартире, которую они снимали в квартале Руф, неподалеку от мастерской. Беба уже не думала ни о прибыли, ни о расширении клиентуры – ей хотелось сохранить хотя бы то, что есть, чтобы обеспечить себе существование на оставшиеся годы. Сквозь слезы она увидала первые мутные огни Афин: они мигали, и казалось, что кто – то подмигивает ей из темноты.
Глава 3. Безвольные
Власиса положили в частную психиатрическую клинику. Район, где она находилась, так и назывался – Нео Психико. Рахутис и Малакатес стали штатными служащими в мастерской. Жизнь постепенно входила в привычную колею. Утром, в половине восьмого, Спирос поднимал железные жалюзи, Васос вытирал пыль, а затем они вдвоем расставляли по местам светильники. В девять приходила Беба. Темные очки она носила теперь постоянно, в любую погоду, даже если шел дождь. Войдя в мастерскую, Беба сразу садилась за письменный стол, открывала бухгалтерские книги и принималась за работу: оформляла заново старые счета, вписывала цифры в графы прихода и расхода, стараясь не ошибиться, а потом шла обслуживать клиентов.
Ее клиентами были служащие заводов и магазинов стеклянных изделий. Одни предъявляли счета, другие требовали наличных. С должниками Беба не церемонилась. Заходили и индивидуальные покупатели, которые хотели подешевле купить настольную лампу или заменить выпавшую хрустальную подвеску в люстре. Самых капризных Беба отсылала к своим орлам – подручным. И если, скажем, кто – то просил показать ему «хрустальную люстру номер пятнадцать», Спирос демонстрировал «номер десять» или «двадцать», доказывая, что именно она как нельзя лучше украсит квартиру. А тем, кто ворчал, что дорого, Васос делал десятипроцентную скидку с первоначально объявленной почти двойной цены.
Большую часть времени Беба проводила за чтением. Она буквально погружалась в книгу: лица не видно, только прядь волос торчит. Что она читала – не афишировалось. Вскоре друзья – холостяки не выдерживали, и, сгорая от любопытства, начинали подходить к письменному столу, подкладывая Бебе то квитанцию, то вексель на подпись. Иногда под бумагами они замечали то брошюру под названием «Психопатология», то вырезанные из газет статьи – «Горожанин и неврозы», «Роль труда в лечении психастеников», – но Беба тут же их все прятала.
В полдень, когда закрывали на обед, Спирос выходил на улицу и звал за собой Васоса. Они любили долго стоять и смотреть на клубы дыма, поднимающиеся над Гази. Когда они находились рядом, казалось, будто тучное тело Васоса и худое тело Спироса сливаются в одно целое. Переговаривались они шепотом. Говорили о тех книгах и вырезках, которые Беба прятала от них, о том, что сегодня она была в платье с глухим воротом, а вчера – с декольте; замечали, что теперь Беба собирает волосы в узел, а прежде носила распущенные. Долго спорили, откуда ей звонили – с завода или из клиники. И когда Беба, прихватив сумочку, выходила на порог, они застывали неподвижно, точно часовые. После ее ухода друзья закрывали мастерскую и уныло плелись в какую – нибудь таверну на площади Омония, где и сидели до девяти часов вечера.
Беба после обеда оставляла мастерскую на Васоса со Спиросом, а сама шла домой – убирать, стирать и гладить. Обед готовила на три дня и ставила в холодильник. В комнате, которая раньше служила гостиной, она больше на стол не накрывала, а ела прямо в кухне, на мраморном столике. Вечером садилась в машину и
