Мастерская - Менис Кумандареас
Власис заперся в ванной, и Беба долго не могла к нему достучаться. Когда он наконец открыл дверь, лицо его было бледным как бумага. Он тотчас заявил жене, что никак не сможет составить им вечером компанию и что у него нет ни малейшего желания ждать, пока отремонтируют машину. Он прекрасно может вернуться поездом один. Тем более, что к таким путешествиям он привык с детства. Ведь его отец, банковский инспектор, часто брал семью в свои поездки. Путешествие поездом всегда дает ощущение движения, какой – то перемены… Разве так уж плохо иметь маленькие иллюзии?
«Езжай хоть машиной, хоть поездом – мне все равно, – отрезала Беба. – Дело твое! В конце концов я тебе не мать и не гувернантка… А вот на ужин к Карабесинису сегодня вечером пойти тебе придется… Не исключено, что тебе будет противно с ним общаться, но ведь знакомства бывают не только приятные… И не забывай, – добавила она, – у нас с тобой предприятие, и если тебе интересы дела безразличны, то я отнюдь не собираюсь жить впроголодь и умереть в нищете. С меня хватит!» Ее интонация исключала всякие возражения. Власис послушно надел белую рубашку, галстук и золотые запонки, подаренные тестем на свадьбу.
Ровно в восемь «Ситроен» Карабесиниса подкатил ко входу в отель. Мужчины наскоро представились друг другу; Власис сел сзади, как обычно, когда они ездили в чужой машине, и стал смотреть в зеркальце на жену, сидящую рядом с водителем. Ресторан находился примерно в километре от города. Ничего особенного там не было, хотя подавали филе лосося, форель и отборные вина. Карабесинис, которого присутствие Власиса вначале слегка смутило, постепенно разошелся. Он хохотал и хлопал Власиса по плечу, будто школьного товарища. Официантов он звал по именам и то и дело бегал на кухню, чтобы самому проследить за приготовлением заказанных блюд. Ели и пили много; после каждого блюда Беба умело переводила разговор на финансовую тему.
Карабесинис, уже порядком навеселе, был целиком в ее власти. Он без обиняков сообщал о больших барышах, пренебрежительно отзывался о финансовой инспекции, которую, как он утверждал, всегда можно обвести вокруг пальца. Сам того не заметив, он пообещал Бебе рекомендовать ее фирмам в Драме, Комотини и Александруполисе. «Если понадобится, – думала Беба, – я пойду на все, решительно на все, но своего добьюсь!» В груди ее нарастал восторг от собственных успехов. Легким движением она откидывала волосы, и они взлетали в воздух. «Выпьем за прибыль!» – поднимал очередной бокал Карабесинис, а Беба чокалась с ним, лукаво улыбаясь. «Улыбка такая же, как у отца», – отмечал про себя Власис.
Под конец Карабесинис настоял на том, что оплатит все сам. Когда вышли из ресторана, Беба не возражала против попыток
Карабесиниса обнять ее за талию. Власис шел чуть впереди. Темнота вызывала у Бебы ощущение шуршащего черного бархата. На обратном пути пели песни, рассказывали сальные анекдоты. «Ситроен» подвез супругов к отелю. Расстались, пожелав друг другу спокойной ночи и приятных сновидений. Утром Власис встал раньше обычного и неподвижно застыл у окна в потоке мутновато – серого света.
Было раннее утро. Город едва начинал просыпаться. Дворники на площади Эмбориу лениво мели тротуары длинными метлами. Чуть дальше разгружали автофургон. В рассеивающейся мгле отчетливо виднелись спины грузчиков. Штабеля ящиков походили на опоры для сооружения египетских пирамид. Власис шел по площади мимо крытых галерей рынка, затем повернул к вокзалу. Высокие кипарисы отбрасывали на тротуар длинные тени. Их зелень еще хранила ночную прохладу. Где–то вверху пронзительно каркали вороны и, хлопая крыльями, перелетали с дерева на дерево. Власису казалось, что этой улице не будет конца, что птицы и деревья будут плыть перед глазами дни, месяцы, годы.
Перрон был длиной метров сорок. Восемь стальных рельсов дружно замерли в ряд. Два пути слева предназначались для пассажирских поездов, один – для маневрирования, а крайний слева – для товарных составов. На правой стороне дома были серые, старые, с мутными стеклами. В разбитых квадратах стеклянной крыши перрона зияло небо. А еще были часы со стрелками, запутавшимися в цифрах. Справа к вокзалу жались завод комбикормов, фабрика искусственного льда, склады сельскохозяйственных кооперативов, где хранилось зерно, кукуруза, хлопок. Штукатурка везде осыпалась, и вниз падали большие куски известки. Звук ее падения перемежался лязгом передвигаемых стрелочником стрелок.
Левая же сторона привокзальной территории, наоборот, вся состояла из новых построек: бетонный домик начальника вокзала с исправными часами, склад, возле которого стояли новенькие станки, таможня, будка диспетчера и резервуар с водой для заправки паровозов. В самом конце платформы – каменная лесенка, по которой можно сойти на тропинку, бегущую по коридору тополей вдоль железнодорожного полотна. Листва тополей отсвечивала серебром. На землю падал легкий белый пух. «Осенний снегопад», – подумал Власис.
От резкого гудка приближавшегося поезда все в нем перевернулось; он почувствовал запах смолы, ощутил во рту вкус козинака, который всегда продают на вокзалах, увидел на перроне реющие по ветру белые платки. А в толпе он увидал вдруг лицо матери – в широкополой шляпе, в каких путешествуют женщины, с красивой вуалью. Власису показалось, что влажные губы матери под вуалью шевелятся и зовут его. И он медленно направился к рельсам.
Вдруг рельсы зашевелились и разошлись; ему показалось, будто сама его жизнь дала трещину. Потоки белоснежного пуха подхватили его, омывали волосы и лицо, расправляли морщины… Власис чувствовал, как на стволах тополей растет кора, всем своим естеством ощущал, как из коробочек выстреливает белоснежный пух… Какие – то тела и фигуры сталкивались и взрывались, за ними спешили новые, вызывая целую цепную реакцию… В бесконечности времени множились и делились числа… Перед ним крупным планом проходила вся его жизнь. Каждая ее деталь достигала гигантских размеров, и это было невыносимо… Власис шел все дальше навстречу поезду, и ему казалось, что достаточно сделать одно движение, один легкий жест – и поезд остановится или исчезнет совсем.
Власис обернулся и увидел людей, бежавших за ним. Он тоже побежал… Спотыкался, падал, снова поднимался – казалось, у него уже не тело, а тесто, всякий раз принимающее при падении новую форму. Власис почувствовал, как его поднимают, и увидел чьи – то бездонные глаза. Они смотрели так, что голова пошла кругом. Ему стало дурно, хотелось закричать, и он прохрипел имя матери. А тополиный пух все падал и падал, сопровождая его падение в пустоту, которое никакая сила уже не могла сдержать. «Идет снег, – подумал он, – снег
