Причище-урочище - Елена Воздвиженская

– Смотри, и глаз не спускай, – повторила она и принялась читать заговор.

Любаня заслушалась, слова были несовременные, непривычные слуху, но приятные – такие округлые, ровные, как речные гладенькие камушки-обкатышы, ласкали слух и Люба будто и задремала даже. Окрик бабы Тони заставил её вздрогнуть и она чуть не выронила зеркальце, но успела перехватить его второй рукой. Едва она выровняла его так, чтобы тусклый, молочный свет истаявшей луны отразился в его чернильной темноте, как в тот же миг обомлела. Оттуда, из зеркальной глади смотрело на неё лицо её сестры Анны. Все черты легко угадывались так, что никакого сомнения в том, что это она, быть не могло. И лишь только глаза, в обычной жизни такие яркие и зелёные, сейчас кололи иглами, жгли лютой злобой и неприязнью.

– Не стой столбом! – крикнула баба Тоня.

Любаня всполошилась, опомнилась – накинула скорее на зеркало чёрную тряпицу и тут же перевернула его ничком наземь. И тут произошло необыкновенное. Земля под зеркалом задрожала, под ногами ощутимыми толчками забилось что-то, а там, за защитным белым кругом взвыло и заметалось нечто, то припадая к земле, то взмывая выше человеческого роста. Любаня раскрыла рот, замерев в ужасе – это была старая, сморщенная, как сморчок, бабка, в чёрном балахоне, полы которого вились по ветру. Она билась о невидимую преграду, пытаясь попасть внутрь, но ей это не удавалось. Старуха визжала и неистовствовала, выкрикивая проклятия и сверкая чёрными вороньими глазищами. Любаня упала на землю, сжалась в комочек, заскулила, поджав колени к груди. Баба Тоня подскочила к зеркалу, занесла над ним ногу и опустила с размаху пятку. Раздался хруст, хрупкое зеркало в пластиковой рамочке треснуло, а баба Тоня всё продолжала и продолжала топтать его. Страшная старуха за кругом обмякла, поднялась ещё выше, и стала вдруг таять в призрачном свете вновь появившейся на небосклоне яркой луны. Как прежде застрекотали цикады, подул ветерок, вернулись звуки ночи. Баба Тоня выглядела измождённой, платье её прилипло мокрыми пятнами к спине. Но пламя свечи, на диво, всё так же чисто и ровно горело.

– Баба Тоня, это что было? – изрекла, наконец, Любанька.

– Где? С зеркалом-то? Так сестра твоя, как я и баяла давеча. Вот… показала истинное своё лицо, душу, так сказать.

– Да, глаза-то жуткие были какие.

– Как не жуткие, когда она с тёмными силами связалась, к услугам их прибегла.

– А…

– То ведьма была. Та самая, что крадника к тебе прицепила по просьбе завистницы. Не удалось ей, вишь ли, нас одолеть, так улетела прочь ни с чем.

– Неужто и правда такое на свете бывает?

– Сама сейчас убедилась, – развела руками баба Тоня, – Давай, раздевайся. Ещё не закончили мы.

– Зачем? – смутилась Люба.

– В роднике пойдёшь омываться.

– А-а-а…

– Давай, давай.

Они спустились под небольшой пригорочек к звенящему роднику, пробивающемуся из-под земли. Там, где он бил, образовалось меленькое озерцо-лужица.

– Прямо туда полазь, не боись – тут по колено всего воды.

– Ай, ледянючая!

– А то как же. На-ко вот тебе соль, обтирайся ею и тут же омывайся, а я ещё почитаю, – и баба Тоня вновь заговорила нараспев.

Люба поняла только, что призывает она силу земли-матушки да водицы, и что-то про злыдней, которые должны за семью замками упокоиться. Вода обжигала, покалывала иглами, но вскоре тело уже привыкло и стало даже горячо. Люба тщательно обтёрлась солью, омылась студёной водой, умыла лицо, и ей показалось, что она скинула годков пятнадцать, и ей снова семнадцать лет, и она румяна, весела и круглолица.

– Теперь на поправку пойдёшь, девонька, – заключила баба Тоня, – Выходи. Вот тебе полотенчишко, обтирайся покамест. Да пойдём отсюдова. Скоро время недоброе начинается. Ведьмин час. Слыхала?

Любаша покачала головой.

– Опасливое время, тем паче в чистом поле, от человеческого жилья далече. Всякое тут бродит в такие часы. Да и ведьма та воротиться может. Она на меня теперь шибко злая.

– Ой, баба Тоня, а она вам не навредит?

– Нет. Коли сразу не смогла, то уже ничего не сделает. У ведьм тоже свои законы есть.

– А вы что же, тоже ведьма выходит? – выдохнула Любаня восхищённо и одновременно со страхом.

– Всё тебе скажи. Обычная я. Простая бабка. И всё на том. Айда в обратный путь. Дорогой побалакаем.

Едва они прошли двести метров, как тут же Любаня сообразила, где они находятся. Вон же, и фермы родные впереди показались, и крыши домов.

– Так мы всё это время рядом были? – поразилась она.

– Выходит так, – улыбнулась баба Тоня, теперь она шла устало, припадая на одну ногу, – Послушай, что скажу. На сестру зла не держи. Виду не подавай, что прознала о чём-то. Живи, как жила. Только до дома её не допускай. Найди предлог. А она и сама почует, что дело её прогорело. Ты её прости, законы сами сработают – каждому воздастся по делам его. Что заслужил – то и получи.

– Хорошо, баб Тонь, – не сразу, но всё же согласилась Любаша, поёжившись от воспоминания лица в зеркале.

– Да гляди, никому ничего не сказывай об том, что нынче было, – наказала строго баба Тоня.

– Да что вы! Никому! – пообещала Любаша, порозовевшая и помолодевшая, что майская роза.

– Завтра баню истопи, да попарься хорошенько. И с солью обмойся. Делай так семь дён подряд. Потом сон тебе приснится, что делать – всё из него узнаешь. Там подсказка тебе будет.

За беседой они дошли до деревни.

– Ну, теперь разными дорогами пойдём, – сказала баба Тоня.

– Ой, бабушка, а как же отблагодарить мне тебя? – спохватилась Любаша.

– Время придёт, и отблагодаришь, – ответствовала та, – Ну, ступай себе с Богом.

Они разошлись у околицы, и Любаня бесшумной тенью юркнула под берёзы, и под сенью их поспешила к родному дому. Путь её пролегал мимо дома Васильевых, и, поравнявшись с ним, Любанька испугалась, заметив, как кто-то весь в белом, лезет через плетень в сад. Сердце Любаньки часто-часто забилось, и она прищурилась. Это была девица, с длинными волосами, стройная и ладная, но почему-то в одной рубахе. Едва та скрылась среди вишен, Любаня выдохнула, пожала плечами и побежала дальше. Но вдруг снова остановилась, задумалась, и, прижав ладонь к губам, ахнула, ровно догадавшись о чём-то. Покивала головой и уже без остановки кинулась прочь от дома председателя.

Глава 12

День сегодня выдался пасмурный, дождливый. Бабушка чувствовала себя неважно, и Варя за неё беспокоилась, а та лишь отмахивалась:

– Да к непогоде, недужится. Вишь, как затянуло, да с Гнилого угла, это уж, почитай на весь день. И лужи вон, в пузырях – верный знак, что до утра лить будет.

Забегала на чай Аринка с маленьким Максимом, тот заметно подрос, глядел вокруг любопытными глазёнками.

– Баба Тоня, мы ведь Максимушку окрестили в воскресенье. Тихонько в Лопатьево съездили с Пашей, у него выходной был. А то уборочная на носу, там уж до конца лета никуда не отлучишься. Никто ничего не прознал. Васильев сам не свой ходит, ни до кого дела нет. Даже на днях Юрку своего отчебучил при всех, представляете?! Вот диво-то. Ну, мы и воспользовались моментом, пока он нос не суёт во всё. Теперь у нас сынок со своим ангелом. А в крёстные-то мы Федю Маслова позвали. Он ведь Пашин лучший друг. Хороший парень, только вот с девушками что-то не везёт ему. Вроде бы и добрый он, и славный, да и лицом не щербат, а вот вишь ли – всё один.

Бабушка с Ариной пили чай, а Варю попросили приглядеть за маленьким. Та и рада, всё ей забавно, всё внове. Своих-то братьев и сестёр нет у неё. Максимка, пухленький и глазастый, лежал в подушках на постели, а Варя пристроилась рядом и играла с ним большим пёстрым пёрышком, бывшим когда-то в хвосте у их петуха, а теперь хранившимся у Вари в коробочке с сокровищами. Мальчик следил за пером глазками и чмокал от любопытства.

– Такой малёха, а уже всё видит и замечает, – дивилась Варя, трогая кукольные