Собака Вера - Евгения Николаевна Чернышова

да. «Пчелы дохнут, коровы дохнут». Зато мы живы. Этого мне достаточно. Мир умирает, мир умирает… Но мы-то еще живы. Я хочу жить каждый день. Каждую минуту. Вот. Мне вот так, вот настолько в кайф жить.

– Эгоистично звучит.

– Ни капли. Это что ни на есть самый христианский подход. Точнее – любовь к Божьему миру. Божий мир – дар, и я этот дар ценю. Я, что ли, виноват, что человек все испоганил.

– Ты, вообще-то, тоже человек.

– Да. И тоже млекопитающее. Ты не находишь, что в том, что вымерли все млекопитающие, есть подсказка Бога. И вообще доказательство, что он есть. Он оставил человека в одиночестве. Без собратьев. Человек сделал очень много плохого. А мог бы жить в мире со всеми этими животными.

– Птички еще есть. И рыбы. И насекомых безмерно много.

– Есть, есть.

– Я лично ценил всегда этот мир. И ни одному существу плохо не сделал.

– Может, вы потом подискутируете?

– Мы дискутируем в рамках поставленной актерской задачи.

– А мне кажется, вы просто языки чешете.

– Ладно, давайте ваш фрагмент про спорт.

– Начали.

– Соберитесь! Мы победим!

– Да-а-а!

– Мы сила!

– Да-а-а!

– Мы мощь!

– И сила!

– Спорт!

– Мы лучшие!

– Мы победим!

– Я не хочу никого побеждать.

– А как же первое место?

– Меня устраивает третье. Или, например, четвертое. Люблю цифру четыре.

– Только первое! Первое!

– Подождите. А о чем вообще это?

– Ну, это… Кто-то любит спорт, а некоторые…

– Немногие.

– Да ладно тебе, многие не любят этот твой спорт. И вообще, болельщики эти бешеные на футболе – это довольно… ммм… примитивно.

– Вообще-то, Шостакович был болельщиком, але.

– Але. При чем тут Шостакович?

– При том, что человеку нужно куда-то выплескивать эмоции, накопленное напряжение. Дух соперничества у человека в крови.

– Ну ок. А почему обязательно человеку этому нужно первое место? А если второе, то он в депре.

– Что за депрэ? Это на французском?

– Ладно, отстань.

– Же ма пель, же тэм.

– Отстань. Кто-то идет курить?

– Же тэм, же тэм! Не уходи!

– Так, перерыв пять минут, и возвращаемся. Что-нибудь придумаем с этим вашим спортом.

– «Плясунья на проволо-о-о!»

– Вкусненького хочется.

– Кисленького?

– Вкусненького!

– Вот, есть конфеты «Лимончики». Будешь?

Глава 8

2017, разные годы

Ваня

Пока Ваня вместе со всеми катал по сцене шкаф, его не покидало смутное ощущение, словно его преследует слабый, почти незаметный, но при этом навязчивый запах. Потом он понял, что шкаф этот чем-то похож на шкаф из его прихожей. Он стоял там еще со времен, когда была маленькой Ванина бабушка. Шкаф большой, тяжелый, громоздкий, с резными дверцами и потертыми эмалированными ручками. Он обитал в прихожей как реликтовое, древнее существо. Ваня помнит, что в детстве ему казалось, шкаф дышит. Когда в ночных потемках Ваня пробирался на кухню за стаканом воды, он слышал то тяжелые вздохи, то усталое поскрипывание, то еле слышное бормотание. Удивительно, но в детстве Ваню это совсем не пугало. В то время в других комнатах еще жили соседи, но Ваня был уверен, что звуки принадлежат не им. Просто в детстве ему долго казалось, что все вокруг живое, только живое в той или иной степени. Шкаф живой немножко, старый мамин медведь, набитый тяжелыми опилками, живой чуть побольше, в маминой готовальне обитают металлические инструменты, которые оживают и бродят по столу ночью.

Шкаф был бездонным как во времени, так и в пространстве. Вся соответствующая сезону одежда висела на плечиках слева. Вторая часть шкафа, справа, пряталась за намертво заевшей дверцей. Открыть ее было невозможно. Еще в глубине верхней полки стояли такие же, как шкаф, реликтовые коробки, и заглядывать в них не решались, будто не хотели тревожить древний дух.

Мама работала инженером-конструктором: чертежи на ватмане, миллиметры-расчеты, линейка под названием «рейсшина», которая гуляла по бумаге. Маленьким Ваня бывал у мамы на работе – нюхал ластик, двигал рейсшину, рассматривал темно-темно-синюю тушь в баночке, она плескалась, если взять баночку в руку. Еще Ваня знал, что работать на ватмане, а точнее, на куль-мане нужно очень аккуратно. И что исправить ошибку можно только пару раз, дальше бумага скатается и ластик не поможет. Потом, конечно, работу облегчило появление компьютера и специальных программ, которые мама легко освоила. Дома же она сохранила любовь к остро заточенному карандашу и много рисовала. Мама делала изящные маленькие зарисовки – чаще всего птиц и диких животных. Для Вани она нарисовала целую книжку о приключениях сорванца-воробья в смешной клетчатой кепочке. Слов в книжке было мало, как раз столько, чтобы книжица, соединенная нитками, стала первой Ваниной книжкой и на долгие годы – самой любимой.

«– Кто ты?

– Я воробей.

– Куда ты?

– Поищу крошек и приключений!

– А зачем?

– Чтобы было веселей».

* * *

Утро, зима, темно за окном, свет от люстры, который вечером лился мягко и тепло, включенный утром, жестоко ранит. Спать. Спать. Подушка. Одеяло. До вечера – целая жизнь. Мамы поднимают сонных, теплых детей в сад, дети сопротивляются неестественному и чуждому вставанию в такую рань, в такую темень, они клонят голову, засыпают за столом. Но надо спешить, матери покрикивают, тормошат, кофточка, еще кофточка, шарф, две шапки, теплые штаны, теплая куртка, еще шарф, не пошевелиться, пальцам ног тесно в тяжелой обуви, так хочется свободы пальцам, чтобы босиком по полу, по земле, по песку, по траве. И много спать, и много смеяться. Но – блеклый свет подъезда, сосед с помятым лицом, едко пахнущий сигаретами и чем-то кислым. Почему взрослые так плохо пахнут? Только мама пахнет хорошо – молоком или духами, но мама по утрам не улыбается и не пахнет, только держит крепко за руку, и ладонь у нее мелко дрожит. Никто не знает, что у мамы дрожит рука, а ты знаешь, неясно почему, но потом станет ясно, что от недосыпа и утренней тихой ярости.

* * *

Ваня рос, мама и бабушка не требовали никаких достижений. Просто говорили: «Главное, чтобы ты был здоров. И счастлив». Поэтому он много думал о счастье и мало о математике и физике, получал по ним еле живые тройки, которые должны были расстраивать точно-научно устроенную маму, но мама оставалась верна тому, во что верила: здоров, счастлив.

Остальное не важно.

С гуманитарными науками все было хорошо, Ваня легко успевал заниматься и русским, и литературой, и языками, которых к окончанию школы учил сразу четыре: английский, французский, испанский, в последний год в школе организовали кружок по японскому, и Ваню прибило и к нему. У Вани не было ни одной идеи, куда поступать,