Зал ожидания: две с половиной повести в карантине - Леонид Васильевич Никитинский

все-таки отбросила подальше, и та тяжело грохнулась в противоположный угол. – Вы меня старше всего на пять лет, но я побольше вашего видела. И я вам не дочь, а вы мне не мать.

Полина тем временем сдала задом к двери кабинета, не глядя, нащупала свободной рукой ручку двери и распахнула ее на себя.

– Сергей! Сергей!.. А ну брось эту хреновину, скажи лучше, почему твои дети такие уроды – что сын, что дочь! Все хотят твоей смерти. Наследства, что ли, не дождутся?..

Отец появился и встал в проеме двери, с опаской поглядывая на нож в руке жены, но не так чтобы сильно испугавшись, – наверное, такие сцены были ему не в диковину. Та между тем продолжала, чуть отступив:

– Так вот, дорогая французская падчерица, я вам объявляю, что никакого наследства не будет! Ничего не нажили, ничего! Все это, только пока он жив, просто дали напрокат. Вся жизнь напрокат! При таких-то знаниях!.. Да срать они все на тебя хотели в этом суде!..

– Ну зачем ты так, – сказал Сергей Анатольевич.

Он протянул к ней руку, но она отскочила к кухне и повернулась теперь к Наташе:

– А вас какого хрена сюда принесло с вашим коронавирусом? Думаете, я не знаю, о чем вы говорили там, в кабинете, запершись? Здесь вам не Европа, и правильно говорит наш председатель: что вы все время лезете к нам?

– Ну, Поля, это же моя дочь, она русская… – сказал отец.

– Неправда, она еврейка, да еще по матери, какая они нам родня! Они вон все уехали в свой ебаный Страсбург и бросили нас в этом говне – что, не так? А теперь еще вирус этот она притащила, я, что ли, притащила его?! Почему мы теперь должны жить с ней в одном доме?! Сергей, Виталий?..

Те оба не отвечали: отец понуро глядел в пол, ему было стыдно за жену, а Виталий, хотя вроде и не двигался, был по-прежнему в стойке, готовый к прыжку.

Наташа сказала:

– Во-первых, моя мама – еврейка наполовину, но это неважно. А вирусом вы заразились тут еще раньше, он может долгое время жить в вас без симптомов. И везде у вас враги – знаете почему? Потому что вы только врете и хапаете, вот почему. «Мы же не для себя, это просто против врагов», да? Это у вас вирус лжи, и это страшно, потому что никогда не знаешь, когда и как он проявится… Нельзя всю жизнь чуточку привирать, от этого у вас и истерика. – Она продвигалась, говоря это, к Полине, уже обогнув кресло, и та попятилась, упершись спиной в стену. – Вы делаете вид, что ничего не знаете, будто не понимаете, что с вашим сыном… Отдайте нож…

– Я… Я… – сказала Полина Николаевна и захлебнулась. Нож выпал из руки и со стуком вонзился в пол, а сама она побрела к себе в кухню, и слышно было, как всхлипывает там.

– Я пойду доделаю кое-что, – сказал отец после паузы. – Наташа, там есть одно место, я хотел с тобой посоветоваться, как это по-русски лучше написать…

Она явно собиралась ответить колкостью, вроде того что по-русски теперь уж сильней никогда ничего не напишешь, но сдержалась, только передернула плечами, вытащила нож – он подался легко – и пошла с ним в кухню. Виталий водрузил обратно наушники и стал перебирать кнопки на пульте – видимо, юмор в нем уже иссяк, и он нашел теперь какой-то боевик: там бегали, прыгали и стреляли, и это было как раз то, что сейчас нужно.

– Он больше не будет, – тихо сказала Наташа, мягко коснувшись подрагивавшего плеча Полины Николаевны, которая сидела, уткнувшись головой в руки на столе.

– Правда? – спросила та, подняв заплаканное лицо. – Он вам обещал?

– Я вам обещаю, – сказала Наташа. – Я знаю. У вас очень хороший сын, а у меня брат.

– Да?.. – Полина уткнулась головой ей в живот. Наташе так стоять было неудобно, но и отстраниться она тоже не могла. Наконец, погладив ее по растрепавшимся, не таким уж густым и, видимо, подкрашенным от седины волосам, она сказала:

– Ну, Полина Николаевна, ну успокойтесь…

– Да какая Полина Николаевна, просто Поля. – Та наконец села прямо, и Наташа села напротив. Потом она встала, достала из холодильника бутылку и разлила вино в два бокала, которые со вчерашнего стояли, вымытые и вытертые, на столе.

– На брудершафт.

– Давай, – сказала Полина, махом осушив свой бокал. – Извините, что я вас… тебя… Да и Сережу тоже… Даже не понимаю, что со мной случилось.

– Нервный срыв, – сказала Наташа. – Я не обиделась. Мы все сейчас не понимаем, что с нами будет. Хотя это и нормально, на самом деле.

– Понимаешь, я же его люблю всю жизнь, – говорила Полина, не очень слушая ее. – Я еще студенткой была в него влюблена, он был такой, такой… Необыкновенный… Потом помощницей в Конституционном суде, а он тогда, наверное, еще жил с вами, это еще в Москве, а у нас детей долго не было… Я замечала, как он на меня поглядывает, он же раньше всегда был живой, но стеснялся разницы в возрасте… Это же он меня заставил защитить кандидатскую, а если честно, написал ее за меня. Вот тогда это и случилось, на даче, еще комары ужасно кусались там… О, мы были с ним счастливы – долго, надеюсь, что и до сих пор.

– Да я вам ноги готова целовать за это.

– Господи, а что теперь? Теперь он должен умереть…

– Ну что вы… ты, честное слово, с таким раком люди живут много лет, если правильно лечить, а с такой-то женой и с таким сыном чего ж не жить? Он молодой еще.

– В этом году шестьдесят пять, – сказала Полина, вставая, чтобы налить обеим еще вина. Эта бутылка кончилась, но в холодильнике, оказывается, была еще одна, хотя и хуже. – И выпрут его оттуда на пенсию, и все. В Москву. От поликлиники, конечно, не открепят, но там и врачи уже другие, да и дорого это… На фига никому не нужного старика лечить?

– Ну зачем заглядывать так далеко? Мы и завтра не знаем, что будет.

– Это правда, – сказала Полина. – Ладно, давайте обедать, все готово, только разогреть. Антона не будем будить?

– Пусть спит, я ему дала снотворное, оно еще действует.

⁂

Виталий деликатно сказал, что он лучше тоже поест потом, но Сергей Анатольевич заявил, что это глупости, и велел ему сесть за стол. Суп был хотя и не «французский», но вкусный, куриный с вермишелью, хлебали его долгое время молча, только звякали ложки. Наконец, покончив с супом и отложив свою, Виталий не выдержал и открыл