Белая карета - Леонид Васильевич Никитинский

придумал, а разве я вам советовал когда-нибудь что-то плохое? Впрочем, как хотите, у меня есть еще варианты…

– Мы подумаем, чем тут можно помочь Анри, – сказала Лиля.

– Я сразу угадал в вас деловую жилку, – сказал Витошкин. – Разумеется, как деловой человек я с таким же предложением буду обращаться и к другим представителям вашей почтеннейшей профессии, но если это получится у вас, я буду просто счастлив. Вы могли бы стать лицом «Барбарона», очаровательным лицом, а?..

Он встал и уже собрался было идти, но вдруг потрепал меня по плечу:

– А это Коленька Полянин, он же Коля Перекати-поле, рекомендую. Он тоже будет в доле. Вы можете на него положиться, если он вдруг не выкинет какую-нибудь глупость, как в тот раз на третьем курсе с Наташкой – она, кстати, в Лондоне давно. А знаете, я ведь его люблю. Я далеко не всех, а вот его – да, честное слово. Вы знаете, за что я его люблю?

– Нет, – сказала она. – Любопытно.

– За то, что он сам себя не любит, – и Витошкин весело расхохотался своей шутке. – Мало таких осталось в стране, тут все прям так собой довольны, аж тошно. А этот нет.

Он изобразил широченную улыбку – зубы у него были, по-моему, уже не свои, но об этом можно было догадаться разве что по их ослепительному качеству, – поцеловал Lila ручку и отвалил обратно к своей компании, которая продолжала обсуждать что-то за столиком в другом углу. Там были дамы тоже, и они были достаточно хорошо воспитаны, чтобы не коситься на Лилины джинсы.

– Кто это был? – спросила она, глядя Витошкину вслед.

– Мой одноклассник, потом однокурсник до третьего курса, а теперь чрезвычайный и полномочный посланник, полковник ФСБ в отставке, хотя говорят, что бывших у них не бывает. Зачем вы ему обещали, что что-то сделаете? Он потом спросит об этом у Анри, он ведь деловой человек.

– Это заметно. Как и то, что вы – нет. А Белла Исааковна – начальник департамента в Министерстве здравоохранения. Другое дело, что Хи нас, скорее всего, пошлет с этими витаминами. Но я и сама могу с ней поговорить. В конце концов, он же обещал, что мне будет где жить, когда сманивал меня в Москву… А вы правда вылетели из МГИМО?

– В восемьдесят пятом году, это была неприятная история. Дед был поэт и переводчик, у него всегда были разные интересные книги. Наташка не стала бы меня закладывать просто из любви к искусству, но ее папа застукал ее с Солженицыным, а ее папа тогда копал под моего папу, во Внешторге они все друг друга подсиживали, это было нормальное дело. Мой папа не то чтобы отрекся от меня тогда, но все свалил на деда, дед был мамин папа. А что еще он мог сделать? Оревуар, Женева, если бы он поступил иначе, и для мамы тоже. Они друг друга все поняли тогда, но я сказал, что буду жить у дедушки. Меня загребли в армию, но когда я вернулся, уже наступили другие времена, и я восстановился на философском в МГУ, а язык я и так уже хорошо знал. В МГУ мы все ненавидели мгимошников – они уводили у нас лучших девчонок. К МГИМО я больше не подходил на пушечный выстрел, вот только сегодня вас зачем-то сюда пригласил, а этот ресторан был раньше как раз мгимошный.

Я тоже будто исповедовался перед ней. У нее понимающие глаза, и порой вам кажется, что она уже не приценивается, а просто старается понять.

– А сериалы? Вы же говорили, что переводите Фуко, ну, который не маятник.

– И еще Бодрийяра, там еще сложней. Но это для души. На это не проживешь.

– Но вы же сдаете Анри квартиру?

– А что вы деньги считаете в чужом кармане? Я почти все отсылаю сыну, он учится в Бостоне, туда вышла замуж его мама, а там очень дорогое образование…

– Вы сказали Бодрийяр? Я никогда не слышала, но звучит почти как мой папа – он Бахтияр, в переводе с персидского это значит «счастливый». Персидского я, конечно, не знаю, но должна быть счастливой по папе. А ваш Фуко тоже не ладил со своим отцом, я почитала про него в «Википедии».

– Ну, там другое, – сказал я, обрадованный тем, что она, оказывается, подготовилась. – Он же был гомосексуалистом, а я-то совсем даже наоборот.

Я осмелился посмотреть на нее прямо, но она сразу отвела свои понимающие глаза, и мы помолчали. Кажется, ее все-таки развезло, но это ее ничуть не портило.

– А ваши домики в кабинете… Родители вам их больше не привозили?

– Ну я ими тогда уже и не так увлекался. Хотя… Витошкин мне привез еще один, это как раз когда я ишачил в стройбате в Мурманской области, а его отправили в Англию на стажировку. Я приехал – а домик стоит у меня!

– Это такой английский-английский, из красного кирпича, с трубами?

– Точно, это каминные трубы.

– А вы, значит, коренной москвич? Вам нравится быть коренным москвичом?

– Хороший вопрос, – сказал я, стараясь попасть в ее логику, соединившую – и я примерно понимал как – этот ее вопрос и домики. – В этом качестве я когда-то любил Москву, но теперь не люблю.

– Почему?

– Знаете, я пришел к мысли, что родина – это больше время, чем место. Место – что ему сделается? А вот время в этом месте сильно изменилось в последнее время…

– Налейте-ка, что там еще осталось. Ничего, что я сегодня так много пью? Кто-нибудь приедет и заберет меня, какая-нибудь попутная скорая, я сейчас позвоню. Поеду спать в больницу… Жалко, тут нельзя курить. Идиотские законы придумала ваша Дума.

– Жизнь вообще идиотская. Я могу вас устроить на «Аэропорте», пока Анри там нет. Или на даче – там можно курить. Может, мы возьмем такси и поедем ко мне?

– А вы славный, хотя довольно колючий, – сказала она. – Я понимаю как врач – это защита. Я бы поехала, но, понимаете, хватит с меня Хи и всей этой вашей романтики. Мне тридцать пять, и надо просто как-то устраивать жизнь.

* * *

Хи навещал Анри в Американской клинике раз пять, получая по триста евро, но в том особой необходимости и не было: все у француза срасталось правильно и быстро, как у собаки, несмотря на его все-таки сорок семь. Доктор назначил операцию по снятию спиц в травме (еще за полторы тысячи) на середину апреля, и, когда мы с Анри вышли в парк и шли до машины, от сугробов остались уже только почерневшие ребра, а земля пестрела оттаявшими из-под снега окурками, апельсиновой кожурой и собачьими какашками, хотя выгуливать собак здесь было, разумеется, запрещено.

Правая кисть у него