Кто наблюдает ветер - Ольга Кромер

– Неужели тебе вот прямо так плохо здесь?

– Меня зовут Рина Самуиловна Рихтер. Как ты думаешь, мне может быть здесь хорошо?

– Тебя зовут Бородина Маргарита Алексеевна.

– Это мой щит, – сказала Марго. – Он хорошо защищает. Но невозможно прожить всю жизнь за щитом. То есть, может быть, и можно, но я не хочу.

– А как же я?

– Только вы с Серегой меня здесь и держите.

– Плохо держим, выходит.

– Я не могу себе представить лучшей подруги, чем ты была для меня, – помолчав, сказала Марго. – Но ты проживаешь свою жизнь, а я проживаю свою, и она другая. Никто не виноват в этом, и, живи мы в другом мире, никакой трагедии бы в этом не было. Мы бы друг другу звонили, писали, ездили в гости. Точно так же, как сейчас, разве что не так часто.

– А Родина? Получается, что ты Родину предаешь.

– Как я ее предаю? Военных тайн я не раскрываю, я их и не знаю. Шпионить не шпионю. Клятв никаких не нарушаю, разве что пионерскую, так я из пионерского возраста вышла давно. Почему Танька Голощапова, которая за поляка вышла и в Польшу уехала, не предатель, а я предатель?

– Так то Польша, социалистическая страна.

– А если бы она за француза вышла?

– Ты меня сейчас запутаешь, я знаю. Но сионизм – это расизм, так в ООН признали.

– То есть татарам учить татарский – это правильно, украинцам – украинский – тоже хорошо, а евреям еврейский учить – это расизм? И ты меня спрашиваешь, почему я уехать хочу.

– Вот ты мне скажи, почему вы все так друг за друга цепляетесь? Почему непременно евреи должны быть с евреями? На работе друг друга тянете, устраиваете, я в больнице своей вижу. У русских этого нет.

– Так, – сказала Марго. – Значит, и ты туда же. Но я тебе отвечу. Предположим, у вас в больнице главврач Сидоров Иван Петрович. И он принимает на работу Петрова Сидора Ивановича. И все думают, что это нормально. Сидоров взял на работу Петрова, обычное дело. А теперь представь, что главврач у вас Рабинович Михаил Иосифович. И он принял на работу врача Гуревича Леонида Яковлевича. Что все думают? А?

– Но русских же много.

– И татар много. И украинцев. И казахов. Но если бы ваш Данир Амирович взял на работу какого-нибудь Рустама Хакимовича, ты бы что подумала?

– В больницах евреев полно, – упрямо возразила Ленка. – А на заводах не очень. Отец говорил, в КБ одни евреи сидят, а в цехах – ни одного.

– А почему? Ты знаешь, почему? Потому что не осталось еврейских рабочих. Им нельзя было за чертой оседлости жить, они все в Белоруссии жили, в Литве, на Украине. В Гражданскую их начали вырезать, а в Отечественную закончили, подчистую вырезали. Знаешь, сколько было там еврейских местечек? Тысячи. А сколько осталось? По пальцам пересчитать. Да и в тех евреев раз-два и обчелся. А крестьян среди евреев и не было никогда. Нельзя было землей владеть, царский указ. Дворян не было, крестьян не было, в большие города на большие заводы не пускали. Что им оставалось? Лавочка да сапожная мастерская. А вы говорите, евреи работать не любят, торгашеский дух у них. Эх, ты…

– Откуда ты все это знаешь? – после долгого молчания спросила Ленка.

– Книжки читаю, головой думаю.

– У меня, между прочим, тоже голова имеется. Высшее образование у тебя есть? Есть. Бесплатное? Бесплатное. Квартира есть, работа есть. Была, во всяком случае. Книжки твои печатают. Даже фильм сняли. Если тебя кто обзовет, можно в профком пожаловаться. Ты вот думаешь, что это все такое само собой разумеющееся, а у меня один дед погиб в Гражданскую, а другой в Отечественную. Чтобы у нас с тобой все это было.

– Твои деды погибли, чтобы я не могла жить там, где хочу? Весь мир может жить, где хочет, из того же Израиля можно куда угодно уехать, хоть сюда обратно, если пустят, а нас держат как в клетке. Почему, зачем? Если евреи такие плохие, если они всюду лезут, лучшие места занимают, так отпустите нас, не держите, зачем мы вам?

Серега просунул лохматую голову в кухню, буркнул сердито:

– Кончайте орать, детей разбудите.

– Все, все, Серенький, больше не будем, – торопливо пообещала Ленка.

Серега исчез, Ленка встала, отошла к окну, сказала, глядя в темную зеркальную поверхность, в которой отражалась Марго:

– Знаешь, если бы ты сказала: «Я к Борьке еду», я бы тебя поняла. А так – не могу.

– Давай считать, что я еду к Борьке. Не хватало еще нам напоследок поссориться.

– Какая разница, – горько усмехнулась Ленка. – Все равно уедешь и больше не свидимся.

– И ты думаешь, это нормально, правильно? Что я не смогу приехать в гости к лучшей подруге, потому что не впустят, а ты не сможешь приехать в гости, потому что не выпустят. Да какие там гости, ты ведь даже письма от меня побоишься получать. Ведь побоишься же, да?

– У меня дети.

– Я буду писать на адрес одной знакомой, – сказала Марго. – А она будет в советском конверте тебе пересылать. Так можно? Она одна, пожилая, она не боится.

Ленка всхлипнула, не поворачиваясь, Марго подошла к ней, погладила по плечу. Ленка повернулась, притянула к себе Марго, обняла, сказала сквозь слезы:

– По живому же режем. Больно.

– Больно, – эхом отозвалась Марго. – Больно.

В начале октября Александра Николаевна выдала ей характеристику. Клетчатый тетрадный лист был наполовину пуст, и Марго невольно улыбнулась несообразности усилий и результата. «Бородина М.А. работает в детском комбинате № 34 уборщицей с 1 августа 1984 года по настоящее время, – гласили неровные рукописные строчки. – За указанный период нарушений трудовой дисциплины не допускала, с возложенными обязанностями справлялась. Характеристика дана для предоставления в ОВИР. Директор комбината Щербакова А.Н.» Рядом с подписью стояла круглая фиолетовая печать.

Теперь у нее были все бумаги, оставалось сочинить историю, что это за родственник прислал ей вызов и каким образом он оказался в Израиле. Вспомнив о Якове, старшем брате отца, бежавшем на фронт в первые дни войны, Марго долго и с увлечением сочиняла ему биографию – партизанское движение, служба в армии Андерса, послевоенная жизнь в Польше – прежде чем поняла, что первым же вопросом в ОВИРе будет: откуда вы это все знаете? От красивой истории пришлось отказаться, оставив только канву: Яков Рихтер, старший брат отца, оказавшийся после войны в Израиле, сменивший имя на Арье Эшель и найденный Женей и Яшей по ее, Марго, просьбе.

На