Грани долга - Алла Юрьевна Косакова
К вечеру Дмитрию отвели комнату в деревянном двухэтажном строении за монастырской чертой. Удобств в «номере» было ровно столько, чтобы нельзя было сказать, будто он совсем без удобств. Гостиничный класс одной-единственной совковой звезды. Но для захудалой деревеньки это, по-видимому, был шик.
———
На следующее утро, оплатив молебен и все услуги, Дмитрий отсчитал в пользу храма тысячу баксов наличными. По внешнему виду присутствовавшего при том отца Александра было понятно, что получать подобные суммы ему не внове и что особо щедрым жертвователем он раба божьего Дмитрия не считает.
До молебна оставалось около часа, и Дмитрий решил немного прогуляться. Тропка, уходившая вглубь монастырской территории, привела его к колодцу с целебной водой.
На лавочке чуть левее колодца он заметил двух мужичков — оба были в заляпанных краской робах и самодельных панамках из газеты, оба с жиденькими бороденками, и тоже подозрительно одинаковые. Кто из них паломник, а кто работник, разобрать было сложно. Один мужичок долго уже о чем-то рассуждал, выразительно жестикулируя — похоже, философствовал.
— Безо всего я обойдусь, — донеслось до Дмитрия. — Ничего мне не надо.
— И жить тебе не надо! — брякнул второй мужичонка.
— А вот уж это не тебе решать! Раз дана была мне Богом жизнь, значит, Он что-то имел на этот счет.
— Ничего Он не имел, ошибся и все тут.
— Если уж на то пошло, так мы все — ошибка природы! — провозгласил «философ». — Очень уж мы сложны и странны, чтоб можно было заподозрить в нас что-то логическое, мы больше похожи на ошибки.
Дмитрий остановился в недоумении — из речей двух мужичков трудно было понять, за какой они вообще тут надобностью. Завидев его, и философ, и оппонент дружно замолчали.
Затем первый глубокомысленно изрек:
— Вот как!.. — и развернулся к Дмитрию: — Что, тоже грехи замаливать?
Тот неопределенно повел бровями.
— Знаешь, в чем грешен-то? — продолжал философ.
— Знаю, — хмуро отозвался Дмитрий.
— Тут главное что? — философ поднял палец вверх. — Не столько важно знать, сколько осознать! Когда осознаешь свой грех, тогда и легче станет. Потому как один путь останется: покаяние да молитва. Осознание — оно начало покаяния. Вот!
— Да... шипучими таблетками и сладкими микстурами здесь не потчуют, — добавил оппонент и рассмеялся собственной шутке.
Дмитрий смерил его взглядом и опустил глаза. Бутылка в руках, которую он только что наполнил монастырской водой, уже запотела. Он повернулся и, ничего не ответив, пошел прочь.
———
«...святый Северине Жуховско-ой... призовем в ходатаи перед Богом... и всех святых... о нашем духовном пробуждении... укреплении Православия... и не остави нас... припадае-ем... уповае-е-ем...» — разносилось по храму, акустические параметры которого были узки для звучного баритона отца Александра. Риза, в которую он был сегодня облачен, блистала великолепием.
Дмитрий опустил глаза. Видно такая уж это религия, что в ней непринужденно сочетаются роскошество и аскеза. И всё как всегда, всё пустой звук — молитвы, проповеди, обряды... — непонятно и далеко.
А чего он, собственно, искал? — Всего лишь живую душу, перед которой можно упасть на колени и сказать, не таясь: «Да, грешен, грешен! Помоги, просвети, научи! Объясни, что делать?!»
И вот перед ним тот, кому и положено все это говорить... Но как открыться человеку, которому ты в высшей степени безразличен и который обеспокоен только пределами твоей щедрости?!
———
Дмитрий уезжал из Жухова с тяжелым сердцем. Он ясно понимал, что веры в нем нет и взяться ей неоткуда.
Вера, вера — слово это он слышал здесь отовсюду: «Сила в вере», «Вера спасет», «По вере вашей да будет вам». Но дело-то все было в том, что он не верил никому из этих людей! Да и как мог он ожидать помощи от религии, рассчитывать, что она вернет ему утраченный смысл, если не находил смысла в ней самой, за елейным благолепием видя лишь ханжество и тупоумие.
Авто катилось по полупустой трассе. Местность в здешних краях гладкая, равнинная — ни холмика, ни овражка — не за что глазу зацепиться. Приемник визгливо надрывался, настойчиво требуя: «Купи-продай!.. Купи-продай!..» Все дальше позади оставался Жуховский монастырь...
...А вода из монастырского колодца уже через неделю покрылась такой мутью, что пить ее не стали бы и жуховские паломники...
5
Дмитрий оставил машину у станции и, спросив дорогу, пошел дальше пешком.
Осень в этом году опять стояла теплая, погожая, и листва не опадала, а медленно тускнела, засыхала на ветвях. Вдоль прямой аллеи справа и слева теснились одна к одной — будто хоровод вели — молодые березки.
«Зачем их так плотно сажают? — подумал Дмитрий. — Или это они сами так?»
Березки, березки... до самого конца аллеи.
Здесь, у входа в интернат, где провел остаток дней его отец, Дмитрий оказался впервые. Солидный подъезд, стандартная табличка на стене.
В дверях его остановил окрик охранницы:
— Молодой человек! Вы куда? Посещения только по четвергам и воскресеньям.
— Нет... Я хочу... Мне надо узнать... У вас находился один человек...
— А... Это к медстатисту. Административный корпус — второй справа.
Административный корпус, основательно подправленный евроремонтом, сохранил все признаки совковых представлений об образцовых госучреждениях — от него веяло неистребимым формализмом и унылой казенщиной.
По стенам коридора в вазонах были развешены искусственные цветы с торчащими в неестественных направлениях листьями и неоново-кричащими розами на них. Расстеленная по кафельному полу ковровая дорожка вела в большой холл, куда выходили двери нескольких кабинетов. Посередине холла в виде антуража стоял телевизор «Рубин», не включавшийся, быть может, с момента своего приобретения.
Дмитрий остановился перед нужной дверью, с трудом подбирая слова для начала разговора. Но на деле все оказалось гораздо проще, чем он себе представлял.
— Так... Какой год,
