Подарок от неизвестного - Валерий Яковлевич Лонской

заявил Брагинец, покрывшийся за время беседы с бывшей пассией обильным потом, – не просто дался ему этот разговор. Вы затеяли это, вам и карты в руки, отмахнулся Воскобойников, уже смирившийся с происходящим.

Знакомая Брагинца появилась минут через тридцать. Это была худая костистая девица, некрасивая, глаза слегка навыкате, рот гузкой, на голове химия. Первым делом, когда ее впустили в квартиру и она увидела Брагинца, радостно шагнувшего ей навстречу, – залепила ему хлесткую пощечину. Это тебе за прошлое, милый, заявила она. И хотела уйти, но тут уж Петренко постарался – перекрыл выход, расшаркался перед нею, уговорил остаться. Когда девушка сняла потертую дубленку и оказалась в нарядном платье, то выяснилось, что она и не так уж некрасива, как показалось вначале, а даже ничего, а уж когда улыбнулась, показав ряд прямых красивых зубов, то совсем выправилась в глазах не знакомых до этого с нею мужчин, и стало понятно, почему Брагинец мог когда-то сойтись с нею. Гостью отвели на кухню. Сделали ей чай, пить водку она отказалась. Воскобойникову, как хозяину, пришлось занимать ее разговорами. К счастью, это длилось недолго. Пришел тот, кого ждали и к чьему приходу готовились, – отец Григорий. Снял шапку и длинное пальтецо, под которым оказалась ряса. Усы, борода – все как положено лицу духовного звания. Немолод. Крест на груди. В руках старый портфельчик. Вид простоват, но глаза с хитринкой. Нос в синих прожилках. Петренко, поблагодарив его за приезд, предложил предварительно закусить. Тот не возражал. Отца Григория провели на кухню. Познакомили со знакомой Брагинца, пившей чай. Налили стакан водки. Отец Григорий посетовал, что вроде многовато налили, но посетовал как-то не очень активно, и Петренко, наливавший водку, оставил все как было. Перекрестившись, отец Григорий махнул разом весь стакан – чистый цирк на проволоке! – и крякнул удовлетворенно. Закусил квашеной капустой, зачерпнув ее столовой ложкой с тарелки, съел кусок черного хлеба; ветчину и рыбные консервы, которые открыли специально для него, есть отказался – всё же пост. Пока духовное лицо закусывало, Петренко налил ему еще полстакана и себе треть, чтобы отцу Григорию не скучно было пить одному. При взгляде на вторую порцию водки на лице отца Григория отразились душевные муки: следует ли сейчас выпить или лучше после обряда? Но ловкий Петренко сумел его уговорить, и оба выпили. И снова в качестве закуски – ложка капусты и черный хлеб. Девушка, сидевшая на кухне, с интересом наблюдала за происходящим. Брагинец и Воскобойников стояли в дверях – размеры кухни не позволяли поместиться в ней свободно всем пятерым.

Завершив трапезу, отец Григорий извлек из кармана штанов круглые очки в простенькой оправе, нацепил их на подслеповатые глазки, потер ладони.

– Ну, где та, которая сегодня крестится? – спросил он и устремил вопросительный взгляд на знакомую Брагинца.

– Эта будет крестной матерью, – поспешил объяснить Петренко.

– А где же та?..

– Она в ванной ждет… Только, отец Григорий, как я уже предупреждал, она парализованная, не говорит, не движется…

– Все мы Божьи дети, – философски заметил отец Григорий, – и молчащие, и говорящие… Не всегда слово из уст – благо. Иным лучше помолчать, чем говорить.

Отца Григория отвели в ванную комнату. «Анна» уже находилась там. Ее заранее посадили на стул, сняв перед этим платье и обнажив довольно привлекательную грудь. Бедра и то, что между ними, накрыли большим банным полотенцем, чтобы не смущать исполнителя обряда. В ванной, как и в кухне, из-за небольших ее размеров не все могли поместиться. Двоим-то тесно, а уж шестерым, включая «Анну», и подавно – как сардинам в банке. В общем, оставили там отца Григория с «Анной» вдвоем. Порывшись в своем стареньком портфеле, отец Григорий достал необходимое, облачился в белое и приступил к обряду. Зажег три свечи. Будущие крестные отец и мать стояли в проеме двери, выходившей в коридор, Воскобойников, смотревший на всё это словно в дурном сне, и Петренко, уже изрядно хмельной, устроились за их спинами и через головы наблюдали за происходящим. Петренко норовил пристроить ладонь на бедро будущей крестной матери, но та всякий раз освобождалась от нее, но делала это деликатно, не желая грубостью портить торжественность момента, – ту, которую крестили, она видела лишь со спины и не подозревала, что дело нечисто. Ее согревало удовлетворенное чувство мести – два года спустя ей все же удалось дать пощечину бывшему любовнику, который обошелся с нею весьма неблагородно, оставив ее, беременную, на произвол судьбы. В защиту Брагинца следует сказать: когда он оставил девушку, то не знал, что она беременная, уж на аборт деньги бы дал, это точно, и на поездку в Турцию – для поправки здоровья. А вот ребенка заводить на стороне – нет. По крайней мере, тогда. Но дело прошлое… Сейчас Брагинец был тих и строг, соответственно торжественности момента, и с любопытством наблюдал за действиями отца Григория, читавшего молитву. Все происходящее он воспринимал всерьез и если раньше похохатывал, предвкушая забаву, то теперь, когда обряд стал реальностью, это не вызывало у него даже тени улыбки. А почему бы нет? Что здесь плохого? Ведь освящают церковники памятники, корабли и прочее. Кто знает – может, в этой резиновой бабе, когда ее окрестят, проснется душа? На свою бывшую подругу он не обижался, понимая, что виноват (исчез тогда с концами!), хотя щека его долго пылала после ее удара; заслужил. Глядя на нее с высоты своего роста (девушка была ниже на голову), на ее в химических завитках волосы, на чуть зарумянившуюся щеку, на раздвинувшиеся расслабленно губы, Брагинец подумал: а ведь любовницей она была хорошей и любила его всерьез (уж по крайней мере, больше, чем его жена Алла, у той лишь бабки на уме), и что-то вновь шевельнулось в его душе, как когда-то, когда он увидел ее впервые.

Отец Григорий, судя по тому, как он качнулся пару раз, обнаружив нетвердость в ногах, пребывал в пьяном состоянии и воспринимал происходящее и женщину, сидевшую перед ним, весьма реально. Подслеповатые глаза его, хоть и снабженные очками, не позволяли увидеть то, что видит острый и трезвый глаз. Но он был тверд в словах и ни разу не запнулся, читая молитвы, что подтверждало его профессиональную крепость, а заодно и истину: талант не пропьешь! И вообще, он вызывал у Воскобойникова симпатию, этот простоватый мужик в рясе, живущий, судя по его виду, скромно и без затей, отдавший себя служению Богу; и не его вина, что его обманули, призвав в дом совершить обряд крещения, он чист, к нему