Дновская быль - Николай Виссарионович Масолов
«Гитлеровцы, как правило, усиленно охраняли железнодорожное полотно в лесу. Поэтому решено было подорвать эшелон на чистом месте, неподалеку от полустанка Бокач, где располагался крупный немецкий гарнизон и где фашисты меньше всего ожидали партизан… Часам к двенадцати ночи группа была у цели. Бесшумно сняв двух часовых, мы установили наблюдение за дорогой. Быстро вырыли яму, заложили под стык рельсов заряд, замаскировали его и протянули шнур до кустов…
Ждали эшелон не менее двух часов. За это время прошли две дрезины, небольшой пассажирский поезд. Рядом с полотном проехали три подводы. Немцы, сидевшие на повозках, громко разговаривали, потом вдруг остановились. Мы всполошились. Однако, немного постояв, фашисты уехали. Наконец со стороны Дедовичей стал слышен ясный «говор» вагонных колес, а вскоре над лесом показались клубы дыма. И вот состав совсем рядом. Юра Бисениек резко дергает шнур. Перед самым паровозом в небо взлетает огненный столб. Локомотив со всего ходу летит в образовавшуюся воронку. На него лезут платформы с танками и орудиями…»
Откуда же узнали партизаны о передвижении столь важного эшелона?
Сведения были получены Зиновьевым и Тимохиным от подпольщицы города Дно Анастасии Александровны Бисениек.
СКВОЗЬ ТЕМЕНЬ НОЧИ
Нет, лучше с бурей силы мерить,
Последний миг борьбе отдать,
Чем выбраться на тихий берег
И раны горестно считать.
А. Мицкевич
Бывает так: настигнет путника в лесной глуши ночь, надвинется тьма настолько густая, что кажется, рукой ее можно пощупать. И растеряется человек, страшно станет. Но вдруг где-то поблизости огонек вспыхнет. Полегчает у путника на душе: значит, кто-то невдалеке есть живой.
Таким огоньком для жителей оккупированного Дно были листовки, неожиданно появившиеся в городе в один из сентябрьских дней 1941 года. Дновский железнодорожный узел являлся важным звеном в системе снабжения 16-й немецкой армии резервами и боеприпасами, поэтому оккупационный режим в городе был особенно жестоким. В первый же день оккупации несколько сот жителей были согнаны на площадь. К забору штыками фашисты прикололи труп растерзанного красноармейца. Здесь дновцы из уст коменданта-гитлеровца услышали грозное:
— Воспрещается…
С тех пор это слово, как занесенный меч, повисло над городом. Жителям запрещалось: появляться на улицах после восьми часов вечера, без специального пропуска выходить из города, брать в близлежащем лесу дрова, появляться на железнодорожных путях за городской чертой, пускать к себе в дом «чужих» лиц, не зарегистрированных в списках комендатуры. За неподчинение — расстрел. По воскресным дням, а иногда и среди недели гитлеровцы «прочесывали» город: устраивали облавы и обыски. Облавы не обходились без многих жертв, обыски — без грабежей и насилий.
Советские патриоты, расстрелянные в Пскове (лето 1941 года)
Фашисты стремились поломать души советских людей, убедить жителей оккупированных городов и сёл в неминуемой победе немецкого оружия. Издававшаяся в городе на русском языке фашистская газетенка писала: «Советское правительство покинуло Москву и находится в Иране», «Почти все войска Советов разбиты и никогда больше не поднимутся…» 11 сентября она вышла с крикливой сенсацией: «Дни Ленинграда сочтены! Красный Балтийский флот остался без моря!»
Издатель газеты гитлеровец Шуммер, помощники его — предатели Зубков и Белевский врали много и неумно. О прошлом России в газете, например, писалось: «Страна наша до 1913 года была самой богатой в мире сельскохозяйственной страной… Русские нищие не знали, куда девать собранные куски хлеба…»
И все же жители на первых порах брали газету. Жадно всматривались люди, оглушенные всем происходящим и напуганные террором, в сводки с фронта, пытаясь среди лжи распознать: как-то там Ленинград? Неужто и впрямь бои идут на Васильевском острове?
И вдруг среди бела дня со стен зданий, с заборов в адрес оккупантов зазвучало гневное: «Разбойники и наглые вруны!» Обращаясь к дновцам, подпольный райком партии сообщал: город Ленина стоит как утес. Никогда он не сдастся на милость врагу. А в конце листовки было сказано: «Мы здесь, мы с вами, дорогие товарищи!»
Появлению первых листовок в городе предшествовало одно небольшое событие на улице Урицкого, в доме, где жили Финогеновы…
В городе Александр Павлович и его супруга Гликерия Степановна были старожилами. Здесь они родились и выросли. Здесь в яблоневых садах и на железнодорожных путях в неустанном труде быстро промелькнула их молодость. Александр Павлович работал сцепщиком на железной дороге. В 1914 году его забрали «служить царю-батюшке». Вернулся с фронта отец восьмерых детей инвалидом. «Германец газом зрение и внутренности попортил», — жаловался он друзьям. Вернулся к разбитому корыту: из казенной квартиры семью солдата выгнали жандармы; в небольшой комнатушке, где ютилась Гликерия Степановна с детьми, прочно поселилась нужда.
Запил солдат, а потом сколотил «липку» — специальный табурет для сидения — и начал сапожничать, затаив глухую ненависть к жандармам и полицейским, ко всему самодержавию. Вскоре за ним утвердилась репутация хорошего мастера.
Шли годы. Дети выросли. Двое умерли, остальные разъехались. С родителями жила только Настя с сыновьями.
Накануне Великой Отечественной войны Финогенычу (так звали дновцы старого сапожника) перевалило за семьдесят, но работал он с молодым задором, и от заказчиков не было отбоя. По-прежнему любил мастер рюмку, был крут в семье, остр на язык.
…В то утро Финогеныч заканчивал ремонт сапог. В комнате, развалившись в кресле, сидел заказчик — рыжий, пожилой немец. Этот гитлеровец часто заходил к сапожнику и требовал привести в порядок то хромовые сапоги, то дамские туфли. И всегда, ожидая окончания работы, садился напротив Александра Павловича и начинал философствовать. Финогеныч обычно слушал молча, иногда неопределенно хмыкал в бородку, на вопросы отвечал невпопад, какой-нибудь непонятной для немца прибауткой.
Насте нездоровилось. Прислушиваясь к разговору немца с отцом, она полудремала. Неожиданно распахнулась дверь, и на пороге появился Юрка. Увидев сына, Настя вздрогнула и вскочила, а тот, заметив гитлеровца, как ни в чем не бывало прошел к шкафу и начал там что-то перебирать. Немец насторожился и, подойдя к юноше, строго спросил:
— Ты почему не ходил своей муттер раньше?
— К тетке в деревню ездил. Вот пропуск.
— Ты есть комсомол?
— Нет.
— Гут. — Немец заулыбался и уже наставительным тоном добавил: — Фаш весь советска порядок — шлехт. Мы вам будем помогаль делать новый порядок. Но вы не толшен мешать нам.
— Ну, это дудки! — выпалил
