Позывные с берегов Великой - Николай Виссарионович Масолов
— А я, Нина, догадывалась, кто ты. И если бы получила утраченную связь, мы работали бы вместе. А сейчас, — глаза Кругловой засветились, — бежим, дружок, вместе.
— Как? — встрепенулась Нина.
— Последние дни меня один охранник обхаживает. Говорит, что облегчит жизнь, если я… Ну, сама понимаешь, о чем идет речь. Так вот завтра попрошу я этого Карла разрешить нам постирать белье да помыться, раз мы у реки работаем. Пусть полюбуется нашими кровоподтеками да синяками…
Карл разрешил. Девушки разделись. Верхнюю одежду незаметно связали в узелки и занялись стиркой. Посматривая маслеными глазками на обнаженных узниц, охранник положил карабин на камень и подошел к Кругловой. Зоя сильно толкнула его, он упал в воду. Нина стремительно схватила карабин и отправила его туда же. Быстро взяв узелки с одеждой, девушки бросились в Великую. И по пословице: как в воду канули.
Отыскался их след через две недели в… Гостенах. Что пережили, как пробирались, лишь «густой кустарник да луна знает», — ответила Зоя на вопрос Дмитриевой. Аня, как могла, приветила Зою и Нину, а когда те немного отдохнули, направила на партизанскую явку. И тут счастье изменило разведчицам. Кругом шли бои, и они попали в другую партизанскую бригаду. А там к просьбе Кругловой связать ее с разведотделом фронта не прислушались. Зое дали новое задание и направили к Пскову.
В деревушку, где Круглова с напарницей-партизанкой остановились на отдых, неожиданно вошла группа лжепартизан из банды Мартыновского. В СД значилась как «Истребительное соединение «Восток» войск СС». Оборотни постреляли полицаев, убили старосту. «Свои пришли», — решили жители и поверили бандитам.
Зоя пряталась на сеновале в ожидании ночи. Услышав выстрелы, проснулась, но поздно. Ее попутчица-партизанка по неопытности уже сказала, кто они. Через час бандиты показали свое истинное лицо. Были схвачены жители, проговорившиеся о своих связях с партизанами. Дома их сожгли, самих и семьи их расстреляли… Утром следующего дня в соседних деревнях только и разговору было: «Как же такое могло совершиться? Неужто и партизаны…» После Мартыновского оставались не только трупы и пепелища, но и ранящие сердце слухи. Это тоже входило по замыслу службы СД в задачу банды Мартыновского.
…Подпрыгивая на ухабах, по дороге мчится машина. Лежа с завязанными руками в ее кузове, Зоя смотрит в звездное небо и плачет — впервые на глазах у врага. Адское невезенье, нелепый провал.
Где-то за мелькающими но обочине кустами угадываются очертания дремучего бора. Как хочется девушке рвануться туда, скрыться от уставившихся на нее конвоиров. «Почему у них у всех такие бесцветные глаза?» — почти с раздражением думает она и, успокоившись, вдруг спрашивает у старшего полицая:
— За сколько продался, иуда?
— Швайген! — взвизгнул предатель.
— Иуда-то повесился, а ты, гад, даже говорить по-русски разучился.
Удар пришелся прямо по лицу. Кровь струйкой потекла по подбородку…
И снова та же тюрьма. Педантичный комендант поместил Круглову в ту же камеру. Допрашивали теперь реже, но били чаще… Мучительно болит истерзанное тело. От боли хочется кричать. Но враги не должны услышать ее стона, увидеть на лице страдания. Зоя закрывает глаза. Как в тумане проплывает перед ней лицо Бориса Ефимовича Балова, и она слышит его голос: «Я верю, ребята, что по велению долга и вы сделаете все, что прикажет Отчизна!» «По велению долга!» Что же велит сделать Родина ей сегодня? Зоя знает: встретить свой последний час, как встретила его Клава…
Рассвело. Залязгали засовы. Кого-то выводят на работу, кого-то ведут на допрос. Преодолев страшное головокружение, девушка подымается к окну. Из камеры звонко несется:
— Наш паровоз, вперед лети!
— Опять эта сумасшедшая Байгер поет, — бормочет конвоир-полицай.
— Молодец дивчина! Ведь каждый день поет, — говорит идущий на допрос старик-партизан.
Трое гитлеровцев бегут к камере Зои…
На допросе 1 сентября 1943 года Зоя узнала: смерть близка. Присутствовавший на нем полковник из псковского гестапо, забыв, что разведчица хорошо понимает по-немецки, уходя, бросил:
— С Байгер кончайте!
Спасти разведчицу теперь могло только чудо, но в чудеса Зоя не верила. Страстное желание овладело ею — переслать письмо на волю. И она выполнила его. Фашисты часто приводили работать на лесопилку осужденных на небольшие сроки пожилых женщин. Как-то одна из них обратилась к работавшей там уборщицей Дусе Демидовой:
— Не оборачивайтесь, я знаю, что вы Демидова. Поднимете записку, когда я уйду. Это вашей сестре Нюре просила передать Зоя.
С Нюрой Демидовой Зоя часто встречалась на вечеринках. Раза два шли вместе домой. Нюра открыто ругала фашистов и говорила, что не боится, что Зоя ее выдаст, хотя у нее и дурная слава. Круглова не открывалась Демидовой. «Это мой резерв», — думала разведчица о Нюре. И вот теперь «резерв» пригодился.
На свернутой в трубочку бумажке были слова:
«Принесите, пожалуйста, тепленькой картошечки. Хочу поесть перед смертью».
Передачу принесли. Когда Зоя убедилась, что записка попала по назначению, она таким же путем передала и свое последнее послание на волю.
«Здравствуйте, дорогие мои родители — папочка, мамочка, дорогие сестрички Валечка, Панечка, Шура и дорогой братишка Боречка. Пишу, я, милые, вам из тюрьмы последний раз. Получите письмо после моей смерти.
Милые мои, вот уже год, как вы обо мне ничего не получали, никакой весточки, это время я скиталась, но о вас не забывала. Меня в феврале арестовали, и я два месяца с половиной сидела в одиночной камере в тюрьме. Каждый день ожидала расстрела. Мамочка, мне было очень тяжело, но я перенесла все это. Меня отправили в лагерь в Псков, там я пробыла два месяца и сбежала, попала к своим. Меня снова послали с заданием, и я снова в этой же тюрьме — вот уже второй месяц. Меня били палками по голове. Жду расстрела, о жизни уже больше не думаю, хотя, милые мои, мне очень хочется немножко пожить ради того, чтобы увидеть вас, крепко обнять и выплакать на твоей груди, мамочка, все свое горе. Ведь если бы я не попалась второй раз, в сентябре я была бы дома. Но, видимо, такая моя судьба, на которую я нисколько не обижаюсь. Я исполнила свой долг. Милые мои, вы гордитесь тем, что я не запятнала вашей фамилии и своей чести. Умру, но знаю, за что.
Мамочка, ты особенно не убивайся, не плачь. Я бы рада тебя утешить, но я очень далеко и за решеткой железной и крепкой стеной. В тюрьме я часто ною песни, а тюрьма вся слушает. Эта песня о моей жизни и печальной кончине:
