Позывные с берегов Великой - Николай Виссарионович Масолов
Под Демянском, ближе к фронту, стали чаще попадаться у дорог черные пятины пепелища деревень, уничтоженных карателями. Уже была слышна далекая артиллерийская канонада, когда группа нарвалась на засаду. Дежурным был Саша, остальные спали. Он первым услыхал голоса людей, окружавших место их дневки в небольшой роще. Уходить было бесполезно. Козловский разбудил Овчинникова, Воронова и Хайкину. Приказал:
— Открываем огонь по поляне, а потом бегом, отстреливаясь, по ее кромке из рощи к лесу.
Укрывшись за ветвями молодой елки, Саша выстрелил несколько раз по мелькнувшим в кустах фигурам. В ответ раздалась автоматная очередь. И шорох шагов впереди и слева.
— Стреляйте, стреляйте! — зло крикнул Козловский в сторону, где затаились Воронов и Овчинников.
И опять автоматная очередь. И шаги. Теперь уже и справа. «Хотят взять живьем», — мелькнуло в голове. Саша подбежал к кусту, где спряталась Хайкина.
Девушка лежала неподвижно. В руке раздавленная ампула. В стороне, где находились Овчинников и Воронов, послышалась возня, кто-то вскрикнул. У Саши мелькнула мысль: «Наверное, попали снова в плен, трусы несчастные». Бросился опять к молодой ели. Выстрелил. Лихорадочно выхватил из кармана ватника пакет (в нем находились письмо-донесение и план отца), разорвал его. А гитлеровцы уже рядом. Идут трое в полный рост. Чувствуют — нет больше патронов у партизан. Прижался Саша к елочке. Приобнял левой рукой, будто сказать хотел: «Не сердись, что боль причиню», правой гранату к груди прижал и выдернул чеку… Огненным вихрем встретила карателей лесная красавица, не дала притронуться к доверившемуся ей юноше богатырю…
На допросе в штабе карателей Воронов (об этом стало известно позже из единственной записки, переданной Николаем Семеновичем Козловским на волю) рассказал, кто они, куда шли, выдал всех, провожавших их из Ногина. Овчинников сначала отмалчивался, но после допроса с применением резиновых дубинок подтвердил многое из показаний Воронова. Командир карательного отряда по телеграфу сообщил коменданту Острова фамилии подпольщиков. Зассе приказал начальнику отделения ГФП произвести немедленно аресты и обыски.
Обыски ничего не дали. Склад оружия ищейки из ГФП не обнаружили. Первые допросы не принесли гитлеровцам желаемых результатов. Арестованные молчали.
Полковник Зассе остался недоволен докладом начальника ГФП.
— Вы, Мейер, — приказал он одному из своих приближенных, — помогите тупицам из тайной полиции. Все арестованные за связь с бандитами-партизанами, за помощь военнопленным, как и сами эти негодяи, не оценившие милости, подлежат смертной казни. Но пока с ней подождем. Применение сильных мер физического воздействия и посулы разного характера заставят их говорить, и мы сможем получить нити, которые приведут к другим врагам рейха. В помощь себе возьмите Лантревица. Он, как переводчик, хорошо умеет ласковым тоном убеждать и отлично прижигать, — гаденькая улыбка расползлась по лицу Зассе, — сигаретой девичьи груди.
Комендант. Помощник. Переводчик. Троица, достойная друг друга. Зассе, хоть и кадровый военный, в прошлом служил в полиции. Прибыв на фронт в 1942 году, стажировался как палач на Украине. Пролил там немало крови невинных людей. Начальник отделения лейтенант Бено Мейер был поначалу переводчиком фельдкомендатуры. Участвовал в допросах двухсот советских граждан с применением пыток. Став помощником Зассе, получил в подчинение три ортскомендатуры: славковскую, сошихинскую, палкинскую. По его приказу из этих районов в Германию отправлялась вся молодежь, начиная с четырнадцатилетнего возраста.
Зондерфюрер Александр Лантревиц родился и вырос в России. Учился в Петербургском университете, окончил военное училище. Минули годы, и подпоручик Лантревиц стал истязателем на допросах и вешателем. 15 октябре 1942 года в совхозе «Городище» он казнил подростка Колю Ершова — сына командира Красной Армии — за распространение нелегальных листовок.
Почти месяц заплечных дел мастера истязали подпольщиков. Целыми днями простаивали у тюремной стены родственники Ивановой, Дмитриева, Михайлова, Козловских, пытаясь узнать что-либо о своих близких. Свиданий не разрешали. Передач не принимали.
Неожиданно выпустили мать Клавы Назаровой. Была ли это провокация с целью выследить, с кем она свяжется, или демагогический трюк: дескать, германское командование не карает тех, кто не причастен к побегу военнопленных, однозначно ответить нельзя. Скорее и то и другое. Но Филиппова и Круглова поняли, что пытки не сломили узников, имена товарищей по подполью они не назвали. Мила предупредила Митрофанова, Серебренникова, Судакова и Нечаева с Евдокией Федоровной Назаровой пока не встречаться, помощь оказывать через людей, не связанных с организацией.
Вторая половина ноября принесла полковнику Зассе много дополнительных хлопот. Переход в наступление русских на Волге вызвал значительный отлив частей вермахта из-под Ленинграда (первым оттуда убрался штаб Манштейна), многие из них двигались через Остров. Обострилась обстановка и на стыке групп армий «Север» и «Центр» — под Великими Луками. И все же Зассе нашел время для личного допроса Клавы Назаровой в Николая Семеновича Козловского. Предварительно он дотошно расспросил Дембского об их довоенной жизни. Чтобы сломить упорное молчание Назаровой, начальник тюрьмы получил приказ разрешить ей минутное свидание с матерью.
Вид истерзанной, почерневшей лицом дочери острой болью пронзил сердце Евдокии Федоровны.
— Что они сделали с тобой, Клашенька! — охнула она и зарыдала.
— Свидание окончено, — объявил пьяный надзиратель. — Погляделись, и будя.
— Держись, мамочка. Спасибо за все! — крикнула Клава, вырываясь из рук двух дюжих охранников.
После свидания с матерью Клаву сразу же отвезли в комендатуру и ввели в кабинет Лассе.
— Садитесь, — предложил ей полковник. — Я разрешил вам свидание с матерью. Мне стало жаль старушку. Пожалейте ее и вы. Да садитесь же (Клава продолжала стоять), мы, немцы, — народ культурный.
— И эти палачи тоже? — кивнула головой Назарова в сторону стоявших у стола Мейера, Лантревица.
Последний скривился. Зассе заметил это и приказал:
— Переведите, Лантревиц, точно. — Услышав перевод, мягко сказал, обращаясь к Клаве: — Очевидно, люди из полиции вас мучили излишне, но…
— Излишне нельзя, — перебила коменданта Клава, — а просто мучить позволительно?
— Не перебивайте меня, Назарова! — в голосе Зассе послышалась злая досада. — Еще раз повторяю: пожалейте мать и себя. Ведь семья ваша была добропорядочной, отец пострадал от Советов.
— Не смейте трогать моего отца! — не выдержав, крикнула Клава. — Он был предан Советской власти!
— Я понимаю, — продолжал Зассе, — ваши увлечения общественными делами — потребность юности. Такой грех мы легко прощаем. Простим и за Воронова, Овчинникова и других, но вы должны, Назарова…
— Ничего я вам не должна! — не дала Клава договорить полковнику. — Не продолжайте дальше. То, чего добиваются от меня на допросах, я не знаю. А если бы и знала, то не сказала бы никогда!
— Гадкий змееныш! — Лицо Зассе побледнело. — Мейер, займитесь этой девкой сейчас же! Уберите ее
