Дновская быль - Николай Виссарионович Масолов
— Немцы… Водокачка…
Точно током ударило. Опустил трубку. Тревожно забилось сердце: неужто передовые части врага в 6 километрах от города?
Пашков не растерялся: немедленно позвонил в райком, попытался связаться со штабом 22-го стрелкового корпуса, оборонявшего подступы к Дно, но не дозвонился. Было решено произвести разведку двумя группами истребительного батальона и, если у моста десант, вступить с ним в бой. Одну группу в сторону деревни Синево повел Казаринов, вторая под командованием Пашкова направилась к водокачке на автодрезине.
До Синева — рукой подать, но путь от напряженного ожидания встречи с фашистами казался бойцам длиннее в несколько раз. Шли молча, придерживаясь кустарника. В пятом часу, миновав перелесок, группа Казаринова вышла к большаку. В клубах пыли по дороге в направлении Дно двигались немецкие танкетки и бронемашины. Заметив вооруженных людей, фашисты открыли сильный пулеметно-автоматный огонь. Казаринов приказал бойцам укрыться в близлежащем лесу. Лишь ночью группе удалось вернуться в город.
Дрезина, на которой продвигалась группа Пашкова, нарвалась на засаду на одном из железнодорожных переездов. Гитлеровцы обстреляли ее из минометов. Что могли сделать против минометов и пулеметов 14 человек, вооруженные винтовками и револьверами старого образца? Укрываясь за насыпью железной дороги, бойцы, отстреливаясь, начали отступать. Последним отходил командир.
Убедившись, что его товарищи оторвались от врага на значительное расстояние, Пашков решил переменить позицию: добежать до небольшой высотки, где маячило несколько деревьев.
До спасительных кустов оставалось пять-шесть шагов, когда его настигла пуля. Он упал у подножия невысокой березки. Вначале боли не ощутил. Только в ушах стоял звон — голова гудела, словно в нее влетел пчелиный рой. Сквозь это жужжание услышал голоса. Звучала чужая речь…
Пашков поднялся. Левой рукой вцепился в березку, так сжал — вот-вот сок брызнет. Проверил обойму. Осталось два патрона. Один по фашистам, последний себе… Метрах в двадцати показались три автоматчика. Они шли прямо на него — мордастые, пьяно ухмыляющиеся рожи. Медленно поднял наган, неторопливо выстрелил. Одна рожа исчезла. Теперь наган к виску… Неожиданно сзади раздалось:
— Рус, сдавайс!
Пашков быстро обернулся и, не целясь, в упор выстрелил в зеленый мундир. В шею что-то ударило. Последнее, что увидел, падая на землю, дновский коммунист Иван Сергеевич Пашков, было небо. Оно было голубым и чистым…
В тот же день фашистским автоматчикам удалось прорваться к штабу 22-го стрелкового корпуса. Штаб обороняло подразделение связистов. Преимущество в силах было настолько явным, что один из гитлеровских офицеров передал донесение об уничтожении штабного домика. Однако прошел час, еще один, а бой в районе штаба не утихал. Горсточка красноармейцев под командованием заместителя политрука радиороты 415-го батальона связи Арнольда Мери героически отражала бешеный натиск врага.
Юноша-эстонец был несколько раз ранен, но в окопах, занятых храбрецами, неумолчно звучал его призыв:
— По фашистской нечисти — огонь!
Захватить штаб гитлеровцам так и не удалось.
Ранним утром 19 июля на северной окраине Дно высадился воздушный десант врага. Сопровождавшие его самолеты с черными крестами на крыльях падали с ревом вниз и почти в упор били из пулеметов по яблоневым садам и полотну железной дороги. Ударяясь о рельсы, пули высекали искры. Вскоре, застилая солнце, над городом поднялись огромные столбы огня и дыма. Горели угольные и хлебные склады. Громадные языки пламени лизали крыши. Дым черными фонтанами вздымался к небу. Но никто не тушил пожара. Судьба города была уже решена.
В этот тревожный час на окраине Дно, в небольшом здании ветеринарной лаборатории, собрались партийные активисты. Каждый получил задание: одни направлялись к насыпи железной дороги, где стойко держали оборону красноармейцы отрядов прикрытия, другие — на последний сборный пункт истребительного батальона, третьи шли взрывать то, что годами создавалось их собственными руками.
Дольше всех в домике задержались председатель райисполкома Василий Иванович Зиновьев и секретарь райкома партии Матвей Иванович Тимохин. И председатель и секретарь были под стать друг другу: крепкие, ладные: Зиновьеву — за тридцать, Тимохину — сорок.
Осунувшийся, обросший черной бородой, Зиновьев был необычно молчалив. Чувствовалось, что человек смертельно устал. Четверо суток, не смыкая глаз, занимался Василий Иванович эвакуацией оборудования депо и городских предприятий. Сегодня на его плечи легла новая обязанность: рабком поручил ему возглавить отряд партизан. Лучшего выбора сделать было нельзя. У Зиновьева был опыт службы в армии. Волевой, решительный и принципиальный человек, в прошлом путиловский рабочий, председатель райисполкома пользовался и в городе и в деревнях большим уважением.
Когда все ушли, Василий Иванович достал полевую карту и начал быстро делать на ней какие-то измерения и пометки. Жирная синяя стрела протянулась по району зыбучих болот в направлении к небольшому лесному озеру. Тимохин залюбовался, как ловко орудует циркулем будущий партизанский вожак, хотел что-то спросить, но в это время в дверь постучали:
— Можно войти?
Тимохин не успел ответить. В комнату вбежала смуглая, средних лет женщина. Лицо ее раскраснелось.
— Не опоздала, Матвей Иванович?
— В самый раз, Анастасия Александровна, — ответил Тимохин. — Садись поближе, вот сюда, к окну, да слушай внимательно…
Задребезжали стекла. Где-то поблизости разорвался снаряд. Распрощавшись, Зиновьев быстро вышел на улицу. Вскоре послышалась пулеметная трель. Бой приближался к окраинам города, а Тимохин все еще шептался со своей собеседницей: А. А. Бисениек он называл пароли, адреса. Наконец Матвей Иванович поднялся:
— Ну, Анастасия Александровна, до свидания. Тяжело будет, но помни: ты не одна. И знай: все мы, весь райком, тебе верим и очень, очень на тебя надеемся.
Почти в то же время на другом конце города в небольшой комнатушке, у окна, стоял высокий, сухощавый человек. Острые, как у индейца, скулы и орлиный нос выдавали его кавказское происхождение. Волевое лицо портило выражение больших карих глаз. Столько таилось в них коварства и злобы!
Скромный работник дновской заготконторы Ризо люто ненавидел Советскую власть. Он ненавидел ее с тех пор, как запылали на берегах Невы зори Великого Октября и казачий офицер Ризо из «дикой дивизии» генерала Корнилова вынужден был скрывать свое белогвардейское нутро.
Теперь пробил его час. Он с нетерпением ожидал прихода фашистов. Когда винтовочные выстрелы зазвучали на городских окраинах, Ризо сел к столу и начал составлять два списка: в один вносил фамилии и адреса советских работников, которых следовало немедленно уничтожить, в другой — всех тех, кого, по его мнению, обидела Советская власть. И если первый список
