Необычный рейд - Николай Виссарионович Масолов

— Помянете, Саша, мое слово: недели не пройдет — двинется наш фронт.　

Не успели еще Белаш и его помощники передать указания комбрига во все отряды, как пришла новая радиограмма с требованием «решительно усилить ночную разведку» в связи с возможными попытками со стороны врага использовать ночь для перегруппировки своих сил.　

— О, це дело! — загорелся комбриг. — Но скажи-ка мне, Паша, — обратился он к Кумриди, принесшему радиограмму в штабную избу, — ночь чьей союзницей до сих пор была?　

— Партизанской, Леонид Михайлович.　

— Во! Во! И я так соображаю. А у фашистов как в песне: «Ночка темна, я боюся, проводи меня, Маруся». Ну что ж, «поможем» им перегруппироваться. Проводим некоторую толику их к праотцам.　

— Аминь! — заключил Кумриди.　

— Да, вот еще что, Павел, передай кому следует, что сегодняшней ночью, где бы ни были люди — в засаде, на марше, но чтобы новогоднее поздравление прозвучало. А у кого появится возможность письмо написать, пускай пишут. И пусть скажут командиры групп и политруки бойцам: комбриг обещает во что бы то ни стало доставить эти письма за линию фронта.　

— Будет исполнено, Леонид Михайлович.　

— Фомичев, — позвал Литвиненко, — разговор наш слышал?　

— Так точно, товарищ комбриг.　

— Раз слышал, значит, на ус мотай. Ночь-то и боевая, и праздничная. Постарайся хлопцам по новогодней чарке преподнести. Да только смотри у меня — по одной! И обязательно всем.　

Литвиненко любил на отдыхе выпить, но не терпел пьяных. Был случай, когда он отстранил от командования группой толкового младшего лейтенанта за пристрастие к спиртному. Самогон, который доставали хозяйственники, шел главным образом на нужды санитарной службы бригады.　

Комбриг стал одеваться. В это время в избу вбежал радист. Лицо его сияло.　

— Товарищ командир бригады!..　

— Давай, — протянул руку Литвиненко, — вижу, добрые вести принес.　

— Це добре! Це добре! — воскликнул он, пробежав глазами радиограмму, и тут же поделился новостью: — Хорошо новогодний вечер начинается. Шевелев и Волконский сообщают: в Кобенево утром шел фашистский обоз, 27 подвод. Курятиной да свининкой полакомиться враги захотели. Не вышло. На засаду напоролись. Хлопцы наши славно «угостили» грабителей: три десятка их на дороге к Кобеневу валяется.　

— Царство им небесное, — усмехнулся Кумриди.　

— Если только там такое дерьмо принимают, — заключил Литвиненко и громко скомандовал — По коням, друзья!　

В ту первую военную новогоднюю ночь в бригаде никто не спал. Ее отряды и специальные группы взяли под особый контроль стальную магистраль на Москву на участках Старая Торопа — Западная Двина, Гладкий Лог — Назимово, большаки из Андреаполя на Торопец и из Торопца на Холм, где насмерть стояли военные моряки под командованием капитана 1-го ранга К. Д. Сухиашвили.　

Гитлеровцы усилили охрану дорог, удвоили ночные патрули, во время движения части вели тщательную разведку. Бросил на дороги и дед-мороз свое войско — студеный ветер, пургу. Но штаб Второй особой не потерял управления отрядами и группами. Разведданные доставлялись Белашу и Герману по радио и нарочными на лыжах. Скакали сквозь метель с донесениями лихие конники. После быстрой обработки драгоценные сведения летели в эфир…　

Когда куранты в Москве пробили полночь, группа Михаила Утева, утопая в глубоком снегу, пробиралась через лес к полотну железной дороги. Шли давно, устали смертельно, но лейтенант упрямо вел партизан вперед, изредка бросая через плечо:　

— Подтянись! Еще немного, ребята. Подтянись!　

— Вот чертяка! Никому не уступает прокладывать тропу, а прет, словно двужильный, — ворчал шедший за Утевым пулеметчик Сергей Лебедев. Но в этом ворчании восхищение брало верх над недовольством.　

Устал, конечно, и лейтенант: казался он сейчас куда менее плечистым, чем был на самом деле, широкое русское лицо его заиндевело, но в голубых глазах светилась непреклонная решимость выполнить приказ любой ценой. Наконец лес поредел, и чуткое ухо командира уловило сквозь порывы ветра характерный звук: гудели провода. Михаил поднял руку. Партизаны остановились.　

— По целине подходить нельзя. Патруль может появиться раньше, чем метель занесет наш след, — шепотом объяснял Утев задачу товарищам. — Слева должна быть дорога. Выберемся на нее. Движение по-прежнему гуськом. По дороге — к будке. Вот она, — показал он на светлячок в снежной мгле. — Лебедев останется со мной у переезда. Остальным пройти метров сорок по путям — и за дело. Главное — поставить мины и не привлечь внимания солдат, греющихся в будке. Ну, а если те что заподозрят, мы с Сергеем прикроем отход. Пошли!　

Белыми призраками проскользнули подрывники в десяти метрах от будки. Мины поставили у высокого откоса: уж коли подорвется эшелон, так и кувыркнется как следует. Только успели вернуться обратно, как из будки вышло трое гитлеровцев с автоматами в руках. Шаря по путям мощными пучками света из двух специальных фонарей, они двинулись в сторону, противоположную той, где партизаны приготовили новогодний сюрприз врагу.　

— Порядок, — процедил Утев и скомандовал: — Тронулись!　

Отойдя с километр, лейтенант разрешил получасовой привал. Посмотрев на часы, он отстегнул от ремня флягу и виновато промолвил:　

— А новый-то год уже час как заступил на вахту.　

Партизаны молча сидели на снегу, устало привалившись к соснам. Лишь Сергей Лебедев, последним сделав положенное количество глотков из фляги, задал вопрос и сам на него ответил:　

— Что-то поделывает сейчас батька наш? Небось, шукает фрицев по лесным деревушкам…　

Лебедев почти угадал. Литвиненко, прихватив Пенкина и десяток бойцов из группы Мигрова, решил лично убедиться в переброске вражеской техники по дороге Торопец — Холм. Больше часа вели наблюдение партизаны из густого кустарника: засекли 20 орудий с боевыми расчетами, колонну автомобилей, груженных снарядами, около батальона лыжников. Затем зимником добрались до небольшой лесной деревушки. По имевшимся данным, гитлеровцев в ней не было. Остановив сани у второй избы слева, Мигров сказал:　

— Жилье Гришки Ирода.　

Пенкин постучал. В ответ ни звука. Забарабанил по двери кулаком. Сразу же раздалось хриплое:　

— Кто там?　

— Такие же, как и ты, полицаи, — зло крикнул Пенкин. — С задания тащимся, обогреться треба.　

Из-за двери ответили доброжелательно:　

— У меня намеднись волостной с господином офицером изволили ночевать. Я вас лучше к сучке красноармейской проведу. Изба справная, и хозяйку потрясти можно. Мне-то не очень ладно, а вы чужие. Коль и пристукнете, спроса не будет.　

— Ладно. Давай показывай, куда идти, — согласился Пенкин.　

Загремел засов. На крыльцо вышел высокий мужик (о таких говорят — коломенская верста) лет пятидесяти в накинутом на плечи полушубке. На испитом лице топорщилась козлиная бородка. Метнув взгляд на кубанку Пенкина с красной ленточкой посередине, он хотел закрыть дверь, но Мигров схватил его за руку и рывком сбросил с крыльца:　

— Веди, гад!　

— Господа хорошие, товарищи милые, — залебезил полицай, —