Штурм Бахмута. Разведвзвод. Том I - Александр Савицкий
— Да, все верно вы сделали. Зачем детям погибать? — согласился я.
— Вызвали начальника ИВС, и он его вывел. Он бы и учебку не вывез.
— Сто пудово! А тебе-то сколько еще оставалось? — спросил меня Фаберже.
— Прилично еще… Пять лет оставалось. Поэтому я от многих слышал: «Досидел бы! Нормально все было бы! Зачем тебе это?» Я, чтобы не объяснять, потому как им не объяснишь, коротко отвечал: «По своим соображениям».
— Мне тоже еще нормально сидеть было. А вот Тельнику всего два месяца до освобождения оставалось, а он записался, — опять похлопал он его по плечу.
— Мощно! — удивился я. — Личные какие-то мотивы?
— У меня мотивация была одна, — секунду подумав, ответил Тельник. — Очистить свое имя и показать своим родным и близким, которые на меня в тот момент практически забили и не думали, что я как-то могу исправиться, — серьезно, чеканя слова, говорил Тельник, — да и самому не хотелось себя совсем потерять. Поэтому и решил пойти на войну. А в случае, если помру, родители хотя бы что-то получат. Если выживу, думал, вообще ништяк; и денег получу. У меня будет и на жизнь там, и на ребенка, на жену. И родителям не буду чем-то обязан.
— А я своим не сообщал… — весело стал делиться с нами Фаберже, — вернее не хотел. Когда дали позвонить, бате набрал. Говорю отцу: «Я…» А он мне отвечает: «А я знаю, где ты! Я так и думал. В тебе моя кровь течет. Я также в Чечню уехал — никому ничего не сказал».
— А мне сложно было… — вспомнил я, как общался с родными. — Позвонил сестре, та в слезы: «Где я тебя потом искать буду, чтобы хоронить? Если тебя убьют?» Плакала, конечно, боялась, переживала. Я еще думаю, что мать скажет… Она, как узнала в интернете, что «Вагнер» ездит, давай мне названивать: «Саш, не надо. Жалуйся на здоровье, чтобы не прессовали, не заставляли идти…» Я ей: «Мам, да не-не, я не пойду…» А на самом деле, у меня уже и контракт подписан был.
— Ну и как она? — спросил Тельник.
— Орать сразу начала истерически в трубку с перепугу. Я скинул трубку. Не по себе стало от ее крика, как будто я уже умер, — вспомнил я тоску, которая охватила меня в тот момент. — Она успокоилась, перезвонила. Видимо, отчим там ее настроил правильно. Говорит: «Саша, бей этих нацистов — никого в плен не бери, не жалей».
— А батя что? — с надеждой на другой вариант общения, спросил Фаберже. — Поддержал?
— Меня отчим с восьми лет растил… Мы с ним поссорились и не общались пару лет. Я матери говорю: «Время таково, что играет не на нас, и никогда не знаешь, что с тобой и когда будет. Поэтому дай мне номер, чтобы я помирился». Написал ему: «Пап, давай забудем все и помиримся? Я — на войну. Ну все, что было там, не обессудь. Прости, если что-то не так было…» Он говорит: «Что ты как будто со мной прощаешься? Все нормально будет! Я не держу обиды. И ты не держи на меня».
— Осталось отвоевать полгодика и вернуться, — бодро подытожил наш разговор о родителях Фаберже, который, как я уже понял, отличался легким и веселым нравом.
— Не полгода, а пять месяцев и одну неделю. Три недели в учебке прошли, — уточнил Тельник.
— Под чутким руководством незабываемых добрых инструкторов! — заржал Фаберже. — Прикиньте, в Ростов когда прилетели, ничего толком не знаю… Стоим такие на взлетке этой, нам что-то объясняют, а я ссать хочу, не могу. Устал терпеть и говорю: «Гражданин начальник, а где поссать-то можно?» Он ко мне поворачивается: «Слышь, ты?! Я тебе что? Пернатый «гражданин начальник»? Братом меня называй!» И все, началось…
— А нас в Ростове встретил мужик такой в возрасте, очень дерзкий, — перебил я Фаберже, вспомнив этого «старого солдата, не знающего слов любви» с шевроном «Старые пердуны», который не говорил, а рычал слова: «Слушать меняяя! На-а-а, ряз-два-три, расщитайсь! Вещи свои снимаем полностью! До трусов! Ботинки все выбрасываем в ту кучу, где костер! Колбасу свою, кофе и прочее — туда же!» И мы, блин, за секунды буквально разделись с перепугу. Ситуация незнакомая. Заходим в ангар, стоит стол. Он говорит: «Увидели стол, берете листок, заполняй анкету! Подписывайте, расписывайтесь за то, что получили вещи», — я вспомнил лицо старого боевого бульдога и улыбнулся.
— И все. И пошли, — стал я загибать пальцы, — сначала мы получили ботинки, потом форму «мультикам», дальше — шмурдяк свой получили, уже полностью экипированный внутри: спальник, поджопник. Первая нательная, вторая нательная, то есть летняя и зимняя. Бушлат, робу для тренировок — «флору». То есть всю экипировку.
— А в конце вы получили уже перчатки, тактические очки, — закончил за меня Фаберже. — Это всем стандартно, братан, выдавали.
— Значит, начальник зоны провожал вас… Забавно. Мы тоже в воронках ехали, в тесных этих будочках, — с досадой стал вспоминать Тельник, — где на три человека рассчитано, ехали вшестером. На ногах, на руках сидели кто как мог. При этом нас вывезли с утра, а улетели мы поздно ночью. Все это время нас держали в воронках: не отпускали ни поссать, ничего. Просто там, сквозь это окошечко, было видно, что кругом просто дохренища ОМОНа. Маленько жутко было.
— А мне немного страшно было, когда приехали, — вспоминал я, как перед нами выступал человек из службы безопасности. — Инструктора сразу нас построили, вышел полковник такой суровый, в очках, и давай жути нагонять: «Пропетлять тут не получится. Пятисотых, тех, кто бухает, употребляет наркотики, и мародеров мы не любим! Накосячите — увезем в Африку и скормим крокодилам!» Сразу стало понятно, все серьезно, шуток нету.
Мы немного помолчали, и я попытался перевести разговор на боевую, оптимистичную волну.
— Пока в тренировочный лагерь ехали, нам там один из соседнего лагеря рассказывал уже что-то за войну. Он, оказывается, уже смотрел ролики, готовился.
— Нас Серега Залив учил, пока в учебку не попали, — тут же вставил Фаберже свои пять копеек. — У него чеченская за плечами. Мы его старшим и выбрали. С опытом человек. Все объяснял, что знал, показывал. И Тельник вон, тоже стал комодом, — объяснял мне Фаберже, как бы показывая, что они уже реальные специалисты, а не какие-то там хухры-мухры. — Я хоть и служил в разведке и всю службу, не продыхая, бегал по горам и полям, но у них реального опыта поболе. В принципе, когда мы прибыли в учебку, там было то же самое, что у
