Штурм Бахмута. Разведвзвод. Том I - Александр Савицкий
— И сколько вас с лагеря уехало? — спросил Тельник. — Что, кстати, за режим?
— Строгий. Первоходы, — на автомате ответил я. — Собралось восемьдесят человек. Шестьдесят девять взяли. Нам там положенец еще чаепитие устроил прощальное. Был там кач небольшой по понятиям. Мол, кто идет, тот «шерстяной», но положенец быстро все пресек.
— У нас тоже блатные качали что-то, — кивнул Фаберже. — Срочку служил?
— Служил. Сначала в Воронеже призвали в Острогожск, попал в автомобильную роту. Потом забрали в войска ПВО — противовоздушную оборону, в Волгоград. После — командировка в Чеченскую Республику, поселок Ханкала, Грозненского района. Потом вернулись в нашу часть, во Владикавказ. Оттуда я домой и уходил, — как «Отче наш» перечислил я все места своей службы. — А вы? Служили?
— Я в разведке, — гордо глянув на меня, сказал Фаберже. А Тельник вообще контрабас, — похлопал он его по плечу. — Так что у вас за качалово было?
— Да что-то там начали некоторые… И заглохли. Ваня, смотрящий лагеря, за два дня до уезда оформил чаепитие. Собрал и сказал нам… Ну, тем, кто как-то двигался и все равно поехал: «Пацаны, много кто говорит типа «шерстяные», «не шерстяные»… Я позвонил вору старому и говорю: «Мои пацаны, даже те, кто при общих делах, решили уйти на войну. Многие говорят, что типа они теперь «шерстяные». Вор ответил так: «С 41 по 45 наши братья принимали участие, и никому не было зазорно. И поэтому я не считаю зазорным, что пацаны пошли защищать свою Родину». Вор сказал, что это нормально». А утром на проверке Ваня и остальным это объявил: «Ребята, кто хочет высказаться по поводу, что они «шерстяные» или нет — вот ответ вора. Но я могу поставить всех шестьдесят девять человек в ряд перед вами. Выйдите кто-нибудь и скажите, что они шерстюганы…» Никто не вышел.
— У нас похоже было, но только за нас смотрящий не вписывался, — быстро заговорил Фаберже. — Да, Тельник?
— Нас вообще за пару недель всего отрядники предупредили, что брать будут. У нас лагерь красный. Ни телефонов, ни новостей. Но я давно собирался. Знал, что если война будет, то придется, — монотонно заговорил Тельник. — Короче, набралось нас тридцать пять человек, вывели нас в карантин, и как у вас началось…
— Нам с локалок давай кричать: «Пацаны, одумайтесь. Вернитесь… Вас люди простят, там все дела». Ну, типа это неправильно, — включился Фаберже.
— Как бы у большей части, кто собирались идти, как я понимаю, у кого-то тоже свои жизненные моменты были, обстоятельства; кто-то просто хотел от срока избавиться, кто-то хотел пойти себя проверить. Но не все понимали, что такое война.
Тельник выглядел очень спокойным, когда рассказывал обстоятельства своего ухода в «Вагнер». Казалось, это все его совсем не касалось, и он рассказывает не про себя, а о каком-то своем знакомом, который сейчас находится за тридевять земель:
— Я просто в свое время по контракту служил, как раз в начале этой всей движухи. Как раз после Майдана, в четырнадцатом-пятнадцатом годах мы ездили на ленту. Наводчиком был на БМП. Там как бы не было, конечно, ни стрелкотни, ни еще чего-то, но я понимал прекрасно, чем это пахнет.
— И администрация, и сотрудники все две недели отговаривали ехать, — вставил Фаберже. — Но я для себя тоже сразу поставил, что поеду точно. У меня вся семья военные. Батя во вторую чеченскую воевал. Дяди все тоже где-то воевали.
— А у нас начальник колонии и начальник оперчасти в каждый автозак заглянули, когда мы поехали, и сказали: «Ребята, не держите обид. Кто живой придет, мы поляну проставим!»
— Везде, значит, по-разному… — философски заметил Тельник. — Человеческий фактор. Мы еще неделю где-то сидели, ждали, пока нас заберут после того, как отобрали, — он грустно ухмыльнулся, глядя в пустоту, явно вспоминая, как ему было на карантине, и стал говорить о себе во втором лице: — И ты в своих мыслях постоянно варишься, варишься… Короче, у меня миллион раз мысли скакали туда-сюда, я понимал, что я могу помереть, и мне в какие-то моменты было просто очень страшно. Непередаваемые такие ощущения. Я понимал, что я могу больше не вернуться вообще. Вот и метался. То молился, то думал, то анализировал все. Уйти — вернуться? Уйти — остаться? — Тельник выдохнул с облегчением и подвел итог своему рассказу: — По итогу решил кремень в себе какой-то воспитывать. Думаю: «Что я меньжуюсь? Если решил уже, то надо оставаться!» — он удивленно посмотрел на нас. — А рядом народ, который вообще, по-моему, не отдуплял, куда едет: «Давайте там отымеем этих пидоров! Поедем и покажем им!»
— У нас передумали несколько человек, пока сидели. Но там обстоятельства… А одного мы сами вывели, — спокойно сказал Тельник.
— Да ладно?! — удивился я. — Что с ним не так?
— Пацан, детдомовский. Ему всего двадцать один год было. Он получил подтверждение от дальних родственников, что они не против, — и его к нам.
— Родственнички, — язвительно заметил Фаберже. — Наверное, рассчитывали на его пять мультов посмертных, упыри.
— У него прямо запал такой сильный был: «Я еду на войну!» — усмехнулся Тельник недоброй улыбкой. — Но он вообще не понимал: что? куда? зачем? Мы-то уже либо взрослые, либо адекватные пацаны — по нам видно, что мы знаем, куда едем, чего хотим, к чему стремимся. А мальчишка этот, он вообще ребенок. Отшибленный. Мы давай к нему по очереди подходим и объясняем: «Тебе зачем это?» Он свое: «Я хочу! Я хочу!» По итогу как-то мы с мужиками собрались, подумали: «Ну зачем ему ехать умирать там? Он молодой!» Пошли ему это объяснять. Он обозлился, давай истерить, заплакал, — Тельник посмотрел
