Дом на вересковой пустоши - Элизабет Гаскелл

обращалась с ними по справедливости. Даже если она бывала странной и молчаливой, они понимали ее и не сомневались, что на нее можно положиться. Некоторые знали Сьюзен с детства, и в глубине их сердец жила невысказанная, почти неосознанная жалость к ней, ибо они помнили ее историю, хотя никогда о ней не говорили.

А ведь когда-то эта высокая худая женщина с угловатой фигурой и жесткими чертами лица – не улыбнется, лишнего слова не обронит – была красивой девушкой, жизнерадостной и румяной, и домашний очаг в «Тисовом уголке» сиял столь же ярко, как и она, согретая любовью родных, юной надеждой и весельем. Полвека назад Уильям Диксон и его жена Маргарет были живы, а Сьюзен, их дочери, почти исполнилось восемнадцать – на десять лет больше, чем младшему ребенку, мальчику, названному в честь отца. Диксоны считались зажиточными хозяйственниками – вполне типичные для Уэстморленда и Камберленда представители своего сословия: справедливые, независимые, честные; многословием не отличались; бывали добросердечны, но не напоказ; разумные, проницательные, из тех, кто не любит перемен, новые методы и новых людей. Каждое домохозяйство обеспечивало себя самостоятельно, не проявляя особого интереса к соседям, с которыми встречались разве что во время стрижки овец да на Рождество. Они находили некое степенное удовольствие в накоплении денег, отчего к старости иногда превращались в настоящих скряг (так на севере называют скупых людей). Пустых и легких романов не читали, зато серьезные, солидные книги (вроде «Потерянного рая» и «Возвращенного», «Смерти Авеля», «Духовного Дон-Кихота» и «Путешествия Пилигрима»), купленные у коробейников, можно было найти почти в каждом доме. Мужчины время от времени «срывались»: уходили в загул на несколько дней, – и встревоженным женам, которые не решались бросить мужей на произвол судьбы на диких крутых дорогах, приходилось их разыскивать. Они преодолевали милю за милей с фонарем в руках посреди ночи, чтобы встретить и сопроводить домой изрядно набравшихся супругов. Те же на следующее утро страдали от жуткой головной боли, а еще через день вновь становились серьезными, трезвыми и добродетельными, будто в мире не существовало ни солода, ни спирта. Жены в свою очередь нечасто пеняли им на проступки и, стоило утихнуть тревоге, воспринимали подобные выходки как нечто само собой разумеющееся. Таковы были – и остаются – признаки класса, ныне исчезающего с лица земли, как это уже случилось с их предшественниками, йоменами.

Уильям Диксон относился к разряду именно таких фермеров – проницательный, умный хозяйственник, человек своего времени и поколения, чьи способности проявились главным образом в разведении и выращивании овец и скота, нежели в обработке земли. Благодаря этому более зажиточные фермеры из дальних мест, Кендала или Борроудейла, на год-другой отправляли сыновей к нему в работники, чтобы те переняли его методы, прежде чем обзавестись собственной землей. Когда Сьюзен, его дочери, исполнилось лет семнадцать, в «Тисовом уголке» служил некто Майкл Херст. Он работал с хозяином, жил в семье, и везде (кроме разве что поля) с ним обращались как с ровней. Его отец был состоятельным фермером из Уитберна, что за Грасмиром; через Майкла семьи перезнакомились, и Диксоны ездили на стрижку овец в «Высокий ручей», а Херсты спускались по Ред-Бэнку и Лохриг-Тарну, минуя Оксен-Фелл, чтобы провести Рождество в «Тисовом уголке». Отцы вместе прогуливались по полям, осматривая скот и овец, и с видом знатоков разглядывали принадлежащих друг другу лошадей. Матери оценивали маслобойню и домашнее хозяйство: каждая открыто восхищалась укладом другой, но втайне ставила собственный выше. И отцы, и матери время от времени поглядывали на Майкла и Сьюзен, чьи помыслы были далеки от фермы и маслобойни и чья невысказанная привязанность казалась настолько естественной, что родители невольно радовались, хотя с присущей им сдержанностью не обсуждали этот вопрос ни с кем, даже с собственными супругами.

Сьюзен отличалась силой духа, независимостью и крепким здоровьем, была умелой помощницей матери и отважным товарищем отцу; в нее (как говаривал сам мистер Диксон) Господь вложил больше мужественности, чем в ее хрупкого братишку. Мальчик был любимцем матери, хотя к Сьюзен она тоже питала большую нежность. Майкл и Сьюзен не проявляли друг к другу особых чувств – вряд ли даже обменялись хотя бы простыми словами любви.

Однажды зимой у Маргарет Диксон развилось воспаление, вызванное запущенной простудой. Всегда сильная и трудолюбивая, она была слишком занята, чтобы обратить внимание на первые симптомы болезни. Все пройдет, сказала она женщине, помогавшей на кухне, а если вдруг ей не станет легче, когда они покончат с ветчиной и беконом, она выпьет травяного чая и немного полежит. Но Смерть не могла ждать, пока дожарятся ветчина и бекон: она стремительно надвигалась, выпуская стрелы жестокой агонии. Сьюзен никогда не видела болезни – и не осознавала, как сильно любит мать, – до той поры, когда почувствовала ужасную инстинктивную уверенность, что теряет ее. Разум полнился воспоминаниями о том, сколько раз она пренебрегала просьбами матери; в сердце звучали отголоски беспечных и резких ответов, брошенных в гневе. Чего бы она сейчас ни отдала, чтобы получить возможность помогать и слушаться, проявить терпение и любовь к милой матушке, которая задыхалась в муках! Несмотря ни на что Сьюзен была хорошей девушкой и ласковой дочерью.

Острая боль утихла, сменившись блаженным облегчением, но мать все равно продолжала угасать. Даже в этом состоянии томительного покоя она медленно умирала. Маргарет жестом подозвала Сьюзен к постели, поскольку могла говорить только шепотом, и, пока мужа не было в комнате, обратилась к жаждущему, горящему взгляду дочери не столько прерывистым слабым голосом, сколько одним движением губ.

– Сьюзен, девочка, не терзайся. На все воля Божья, и у тебя будет много дел. Отцу помогай как сможешь: когда соберется в Алверстон, постарайся перехватить его до Старой каменоломни. Нетрезвому там пройти нелегко. Что же до малыша Уилла… – Тут лицо бедной женщины исказилось, а пальцы нервно задвигались поверх одеяла. – Ему больше всех будет меня не хватать. Отец все досадует на него: мол и не сметлив, и не силен, – но уж какой есть, мой бедный крошка. Твой отец считает его капризным, потому что он не всегда способен переварить овсяную лепешку и кашу. В старом черном чайнике на верхней полке в шкафу три с лишним фунта. Доченька, ты уж припасай для Уилла кусочек хлеба, коли он не позавтракает. Я-то… может, и потакала ему, но теперь некому будет его баловать.

Она тихо, бессильно заплакала и прикрыла лицо, чтобы Сьюзен не видела. Это милое лицо! Эти драгоценные мгновения, когда глаза еще смотрят с любовью и пониманием! Сьюзен склонилась к матери.

– Мама,