По ту сторону Тулы. Советская пастораль: роман - Андрей Николаевич Егунов
— Не дай-то, господи, типун тебе на язык, — сказал бы кулак и стал благодарить Сергея за находку жеребенка.
— Вот вы и свидетелем можете быть, что они не закрывают дудок щитками и вся скотина туда валится, а нам убыток.
— А ты, Сысоич, с них и встребуй.
— Беспременно встребую. Не меньше как двадцать рублей. Ведь что за жеребенок был: мягкий, каурый. А что Федор Федорович станет говорить, будто это тот самый, кому Дамка ногу отъела, так это все врут: ногу он обломал, когда в дудку падал.
Кулак дружелюбно протянул бы Сергею кулак и помог бы подняться с земли. Раздался бы набат: ветхая колокольня вся заходила бы под тяжестью неистового гуда. Дуня, другая Дуня, Феня и Домаша подхватили бы Сергея под руки, и они веселой подпрыгивающей компанией подбежали бы к месту пожара. Горел хлеб, еще необмолоченный. В толпе говорили о поджоге из мести, так как крестьянин боролся с кулачьем. Владелец хлеба суетливо стоял с ведром воды, остальные бездействовали. Невысокое зарево разрумянило лица. Старушки жались поближе к огню, чтобы погреть на даровщинку простывшие свои косточки. От гула набата не было слышно речей, только разговоры близстоящих отрывочно доходили бы до Сергея.
Степенно подошедший поп был бы разочарован: он думал, что горит изба, что смельчаки прыгают в огонь, желая спасти иконы и зимнюю одежду, и что при этом кто-нибудь непременно сгорит или задохнется. За похороны можно будет получить мзду да и на поминках покушать, вздохами прикрывая икоту. Прошлый раз в Ослоновке{280} весело старика хоронили: пили-пили, потом заплясали, потом Василий Герасимович зубами ушат с водой подымал.
Леокадия в белом платье, ставшем розовым от пожара, стояла бы подле попа:
— С такой усталой душой, как моя, мне так хочется новых, ярких впечатлений, батюшка.
— Да, беда, беда, — отвечал бы священник, — по грехам нашим все.
— Неужели он такой грешник, этот погорелец? Скажите, как интересно.
— Ослица Силоамская не виновнее была других{281}, что на нее башня упала и погребла под собой.
Леокадия глядела бы в упор на горящие снопы: те, что были наверху копны, горели свободно, и в сердцевине пламени колосья сверкали, как недавно на полях в полуденном блеске. Снопы пониже краснели, и нерешительное пламя пробовало лизать их. Это побудило Леокадию к богословскому диспуту со священником:
— А как вот это, другое, тоже грех?
— Смотря по обстоятельствам: как, когда и кто.
— Да, это верно, здесь большое разнообразие. Вам не кажется, батюшка, что в старину я, конечно, была б Нероном?
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ
— Как вы насчет Рима, батюшка?
Дуня, другая Дуня, Феня и Домаша с завистью взглянули на Леокадию.
— Имя-то у вас, сударыня, действительно как бы римско-католическое.
— Еще бы! — повела бы плечом Леокадия и лихо отошла бы в сторону. Но так как она была в белом, то чьи-то черные рукава заметно образовали бы темный крест на ее стане.
— Что это вы призадумались, Эсэс? — спросила Лямер: — Вам уже надоело Мирандино?
— Нет, это так, — отвечал Сергей.
— А мне здесь нравится. Или это после Москвы? Посмотрите: тополя, детишки, на дороге пыль, под балконом Фингал. Что это он сегодня все лежит? Нет этих, знаете, трамваев, оркестров, режиссеров.
— Да и сахару нет, без него и чай пить не хочется, — сказал подошедший Федор.
— А, мы уже встали! И кажется, с левой ноги?
— Файгиню, оставь мои ноги в покое. Сергей, идите меня умывать.
Федор действительно глядел заспанным, взъерошенным, тусклым, кулачками протирал он себе глаза.
Сергей лил воду в протянутые ладони Федора, лицо которого сразу освежилось, покрытое водяным лаком.
— Вы действительно не в духе, Федор?
— Духа вообще нет, пора это знать. Дайте-ка сюда полотенце.
Вернувшись на балкон и отодвинув от себя стакан с чаем, Федор принялся за сочни, изготовленные бабушкой. Он отворачивал верхний лепесток теста и извлекал муку, запеченную в белом твороге. После трех сочней лицо его совсем просветлело, как лик иконы в Успенье.
— Ну, Файгиню, ну, Сережка, дело движется к развязке: истинно говорю вам, дондеже, убо, аще, что завтра будем пить чай уже с сахаром{282}.
— Неужто выдадут! — воскликнула бабушка. — Вот сколько здесь живем, ничего нет.
— Что же ты, пророк, что ли, Федя? Да и то сказать, встал ты хмурый, желтый.
— Я сержусь, Файгиню, есть причины, да и Сережка уезжает. Ему не придется пить сладкого чая. Оставайтесь-ка вы здесь еще хоть на денек.
— Нет, Федор, мне никак нельзя, вы сами знаете. Но если ваше пророчество сбудется, то да усладит вам сахар горечь разлуки.
— На кого ты нас покидаешь, отец наш{283}? — запела Лямер, вставая из-за стола.
Из-под досок балкона, заходивших под танцующими, раздалось недовольное рыканье Фингала.
— Он недоволен, — сказал Сергей, — у него здешний, местный вкус. Ему, очевидно, больше бы понравилось «Гайда, тройка, снег пушистый, мчится парочка.{284}».
— Втроем, — добавила Лямер.
Из-под балкона раздалось, однако, несколько стенаний. Федор, не выдержав, лег на землю и полез под балкон.
— Скандал, скандал, — сапоги Федора, не скрытые балконом, неудержимо плясали. Наконец, отряхивая с локтей землю и куриные перья, Федор вылез, весь красный.
— Кто бы мог думать, ай да Фингал, — Федор прошептал что-то на ухо Лямер. Было слышно слово «шесть».
— Так молока им туда скорее, — догадался Сергей.
— Ах вы, иностранец! Они еще не умеют лакать с блюдца. Фингал их сам накормит. А вот ему, действительно, можно дать молока.
Хозяйка, узнав о случившемся, заметила кратко, что надо будет позвать сегодня же Мотеньку. Сергей умолял пригласить кого-нибудь другого, только не Мотеньку. Хозяйка указывала, что вообще, конечно, дело это недолгое, но она хотела бы доставить Мотеньке удовольствие, так как он иногда исполнял в Туле ее поручения. Наконец Иса Макаровна полезла сама под балкон. Сквозь прореху в полу отчасти было видно ее сраженье с Фингалом: отдувающаяся жирная спина хозяйки, костистая собачья лапа, рычанье и крики «цыц!».
Наконец уже с наполненным мешком пошла хозяйка к ведру, из которого недавно черпал Сергей воду для умыванья Федора. Ничего не доставая из мешка, она, немного помяв его, втиснула целиком в ведро и удалилась к колодцу. Сергею припомнились слова Федора, сказанные при умываньи{285}.
— Значит, — сказал он, — Дамка умнее Фингала и недаром выбрала развалившуюся избу.
— Ну, Федя, иди гулять с Сергеем, ведь он завтра уезжает. О Фингалке я позабочусь, это наше материнское дело.
Федор в русской рубашке шел по полям,
