Смутные годы - Валерий Игнатьевич Туринов

Ознакомительная версия. Доступно 19 страниц из 123

В городе же, за стенами, весь вечер носились с факелами казаки Бурбы и отлавливали, как зайцев, татар. К ночи в Калуге казаки вырезали две сотни татар, обшарпали их и шарпанину растащили по таборам.

Всю ночь крепко пили воровские советники самозванца в его большой палате и думали думу: как им быть дальше, что делать с Мариной и двором государя…

А утром у покоев Марины и Казановской охраной уже стояли казаки Заруцкого. Расставил он всюду своих людей и по двору царского терема.

Так началась в Калуге жизнь без государя.

* * *

Через несколько дней к Калуге пришёл из Мещовска Сапега. Он стал лагерем в устье Угры, в Спасовом монастыре, где разбивал лагерь и раньше, и послал к стенам города Осипа Будило.

Оська вручил его послание к боярам и всему миру, в котором предлагалось вступить в переговоры о сдаче города на имя государя Владислава. Сам же он стал напрашиваться на встречу с Трубецким и Заруцким, повёл речь о том, что гетман озабочен судьбой царицы. Но его не подпустили даже близко к стенам города. Затем из-за стен города ему ответили, что Владислава признают московским царём, но Сапегу не пустят в город. Не хотят, мол, разорения от своевольства его гусар. О царице же позаботятся сами.

Когда это дошло до Марины, она ударилась в истерику.

– Барбара, сделай же что-нибудь, сделай! Опять ссылка! Я не вынесу больше этого!..

– Да не плачь ты, моя ласточка, не убивайся! Что, кто-то косо смотрит? Так казаки за тебя по-прежнему! За Димитрия стояли и за его сына будут стоять!

– Какие казаки?! – рассердилась Марина на неё. – Сапега, только Сапега! Он славный, великодушный, он поможет, выручит! – восклицала она, забыв, что не так давно сама же честила его. – Написать, немедля написать! Садись, пиши! – приказала она ей, стала нервно пощипывать свои руки…

Письмо получилось паническое, полное стенаний о смертельной опасности, которая, мол, угрожает ей.

– Найди того атамана! Ну, того, который привёл нас сюда! Найди! – буквально вытолкала она Казановскую из комнаты, чтобы та действовала.

И Казановская справилась с этим.

Стоял поздний вечер. Придворные немки Марины разошлись по домам. Забилась в свою каморку на ночь глядя и Федосеевна. В покоях царицы, полутёмных и пустых, лишь неясными тенями бродили Дениска и Мокейка. Они бодрствовали, подтапливали в хоромах печи, чтобы не застудить царицу, которую и так от волнения трясло каждый день. Да ещё Казановская, напуганная всем происходящим, пожалуй, больше чем Марина, не покидала её ни на минуту.

Казаки, стоявшие на страже у хором, узнав Бурбу, пропустили его во двор. На крыльце его встретил Мокейка и проводил до комнаты Марины. Бурба вошёл к царице, снял шапку и низко поклонился.

С большим животом, тяжело переваливаясь с боку на бок, Марина подкатилась маленькой уточкой к нему.

– Бурба, последняя надежда на тебя! Помоги! – истеричным криком вырвалось у неё, и она опёрлась на него рукой, чтобы устоять и не разрыдаться.

Атаман поддержал её, растерянно залепетал:

– Государыня! Я не раз говорил: служу тебе и Димитрию, как московским государям!»

– Дело есть, опасное, – сухо сказала Казановская.

– Молви слово, царица, что надо?! – хриплым голосом произнёс Бурба. – Исполню тотчас же – голову положу!

Казановская подошла к нему и протянула свечку с упрятанным в ней письмом.

– Атаман, вот письмо пану Сапеге. Его нужно доставить – тайно!..

Но как-то нерешительно протянула она её: она опасалась доверять и ему тоже.

– Самому-то мне не с руки: приметный я! А вот есть у меня человек – сделает, не сомневайся!

– Хорошо, атаман, – тихо вздохнула Марина. – Передай тому человеку: царица будет молиться за него… А сейчас иди. Нельзя тебе здесь долго оставаться. Дознаются, совсем некому будет помочь мне. Иди, атаман. С Богом! – перекрестила она его.

Бурба снова поклонился ей и покинул царские хоромы, не зная о том, что здесь есть зоркий глаз Заруцкого.

Мокейка донёс Заруцкому, что Бурба заходил поздно вечером в покои царицы, правда, был там недолго. И Заруцкий догадался, что Марина что-то задумала, стал узнавать, с кем Бурба встречался после того, но опоздал: посланец уже покинул стены города. Заруцкий обозлился и вызвал к себе Бурбу.

– Ты что, атаман, затеял свою игру? – строго спросил он его.

– Да, боярин, – спокойным голосом ответил тот так, как обычно когда-то говорил с Кузей, своим любимцем, убогим…

И Заруцкого задело это: как будто он был всё тот же атаман, а не боярин московского государя.

– Как был лапотным, так им и остался! – с усмешкой сказал он, стараясь больнее ударить Бурбу. – Не пошёл впрок тебе Дон! О Московии радеть надумал?.. За неё есть кому порадеть!

– Таким, как ты? Хм! – вызывающе хмыкнул Бурба.

– Да хотя бы! – самоуверенно заявил Заруцкий. – Не уймётся она, пока не взнуздаешь крепкой рукой!.. Выпустили из загона, одичала!..

– Добром надо, добром! – сказал Бурба. – И она отзовётся добром!

– Добром короли подтираются да государи! – съязвил Заруцкий.

– Иван, я за царицу стою не ради неё! Ради Расеи! Успокоения земли, а ты взнуздать удумал её!.. Хм!

– Царица – баба, слабая! Не её это ума и рук дело!

– О том, как радеешь, известно!.. Корела посадил Димитрия на Москве! А ты не Корела! – врезал Бурба правду-матку в глаза Заруцкому, зная его уязвимое место.

Заруцкий побледнел, привстал с лавки, готовый вот-вот метнуться на него… Стал страшен…

Бурба напрягся, ожидая его молниеносного броска, почувствовал, что он на грани срыва, и понял, что переборщил. Он знал его мстительный характер, знал, что не простит обиды, не стерпит. А уж силу-то набрал. Вон и Трубецкого подмял под себя… Он старался задеть Ивашку из Заруд за самое живое. И достал – здорово достал!..

Но Заруцкий с бледным лицом осел назад, на лавку… Слишком много было между ними такого, из-за чего он не мог вот так просто прикончить своего последнего оставшегося в живых куренника. Да и слишком уж самостоятельного. И у него перед глазами почему-то мелькнуло лицо Кузи, худое, не от мира сего. Того самого Кузи, над которым постоянно дрожал Бурба… Давно уже нет в живых убогого. А вот почему-то из головы он так и не уходит, как многие, обычные.

– Иди, атаман, иди от греха подальше! – прохрипел Заруцкий. – Уходи! – взметнул он на него бешеные глаза, подёрнутые тёмной зеленью, ну совсем как у Петьки Кошелева, когда того корчит припадок.

И Бурба быстро вышел из комнаты, чувствуя спиной ненавидящий взгляд своего старого куренного атамана.

А Заруцкий встал с лавки и заходил по комнате, от слабости волоча ноги, со страхом осознавая, что чуть было не убил своего побратима… Он походил, немного успокоился, выпил чарку водки, отдохнул,

Ознакомительная версия. Доступно 19 страниц из 123