Век Просвещения - Петр Олегович Ильинский

Ознакомительная версия. Доступно 24 страниц из 159

думу, рассказал обо всем отцу Иннокентию на исповеди. Отпустил ему этот грех наставник, ничего не сказал, только глаза сузил, будто моргать приготовился. Но не моргнул, выправил лицо в обратную сторону. Только вот уже не смог остановиться Еремей, продолжал узнавать да спрашивать, однако с большой осторожностью и расстановкой. Вырос уже, чай, не в одну длину, не малой несмышленыш. И что выяснилось: старому-то иерею молодой митрополит за ученика был, почитался земляком и другом сердечным. А вот в единое мгновение оставил его, на письма и слезные просьбы о заступничестве отвечать перестал – так говорили – и потом в грозном суде не то заседал, не то сам собою председательствовал.

И еще добавляли, но уже совсем тихо, даже не шепотом, а шепотком: когда расстригали старца, предсказал он своим судьям судьбу ближнюю и дальнюю, только одинако жестокую. Многое, утверждали, сбылось: один высокий иерей умер через несколько дней, даже в епархию вернуться не успел, другой преставился позже, через год с лишком, но точно как ему возвещено было, от нутряного крови разлития. Кого-то понизили в чине, кого в опалу отправили за иные прегрешения. Один добрый иерей многоважный, ученик бывший, по-прежнему тучнел на Москве да богател и красиво жил. И правил умно, хоть и жестко. Знал слово Божье, должность свою понимал и службу выполнял исправно, без лени и послаблений. А было ему предсказано страшное и невозможное: «Яко вол ножом зарезан будеши».

3. Господин комендант

Генерал фон Штофельн не любил врачей, больных и болезни. Точнее, он не верил в те недомогания, что поражают личный состав маршевых рот в отдалении от боевых действий. Все беды в армии – от безделья, а лентяю любое оправдание пригодно. Лучшее лекарство – физические упражнения, желательно в виде полезной работы, которая в гарнизоне всегда найдется. Тем паче что вверенный его надзору южный город, изначально грязный и во всех отношениях малопригодный для нормальной жизни, нужно было поддерживать в полном орднунге: то и дело по пыльным улицам неслись курьеры, ординарцы, эстафеты, посыльные каких угодно мастей. Случались и значительные посетители, как едущие к армии, так и обратно, в метрополию. Тут надо было держать ухо востро.

Хотя по большей части проходили через городок персоны невыразительные и маловажные, от явных прохиндеев до разжалованных за столичное буйство офицеров и проворовавшихся сановников среднего ранга, только от этого легче не становилось. Ибо известно в России, что сегодня ты лицо ничем, кроме высочайшего неудовольствия не отмеченное, а завтра – столь же высочайше прощен и обратно приближен и даже допущен почти что в святая святых. Так что никому неуважения оказать невозможно, и особо этим, которые пока в опале: из них доносчики самые лучшие. И коль где оплошаешь, спрос будет скорый.

Действующая армия совсем рядом. Не успеешь оглянуться, придет предписание: гарнизон сдать и галопом поступать в распоряжение такого-то корпусного командира. И хоть сражений генерал не боялся, – был он служакой не паркетным, а настоящим, с ранами да орденами – но знал, что жара и жажда на марше чай не болезнь выдуманная, существуют по-настоящему и всамделишно кладут людей в гроб, не разбирая чинов и заслуг перед отечеством.

Устал господин фон Штофельн от ревностной строевой беготни, от стрельбы, форсированных переходов и заградительных рогаток и ждал почетной отставки по выслуге лет, которая ему полагалась, между прочим, всего через полгода. Потому исправно выполнял комендантские обязанности, гонял гарнизонную команду в хвост и гриву, и, в общем, держал в порядке никому не нужный и, прямо-таки скажем, затхлый городишко, ставший теперь, надо полагать, навсегда, собственностью империи. Впрочем, понятие «порядка» могло быть только до известной степени применимо к обиталищу длинноусых вахлаков, женщин, замотанных в многослойные и который год нестиранные юбки, сотням скрипучих телег, нескончаемому бычьему помету и ускользающему запаху спелых плодов: на самой границе между радужной плесенью и яростно-мясистым ароматом последней свежести.

И вдруг прыгнула на шею напасть безобразная и, главное, ненужная, не долженствующая быть. В нее до ломоты в костях не верилось и верить не хотелось. Особенно потому, что виноватыми, если лекари-бездельники не врут, получались караванщики, которых он недели две назад впустил в город. Не задаром, конечно, не задаром. Но ведь не для себя, – его превосходительству и вправду ничего из этакого барахла не нужно было – для державы старался, право слово, и для собственной дорогой супруги. Пусть торгуют, пусть хоть какое развлечение народу. И Евлохия Генриховна пусть тоже принарядится слегка, заслужила старуха, сколько лет колесит по фортам да станциям, палаткам да холодным избам, казенным квартирам да постоялым дворам. Ну, скоро всему этому конец: капитал припасен, купим усадьбу, и не слишком далеко от Петербурга, сможем в город наезжать по важным празднествам и иным козырным оказиям. И в придачу деревеньки две-три да ежели повезет, небольшой заводик, к примеру, торфяной, и живи не тужи на выстраданном покое, отдыхай перед встречей с Всевышним.

В общем, не особо себя генерал уговаривал – вошел к нему ординарец с бумагами, принесли почту, всю напрочь наиважнейшую, с донесениями, приказами, прибыл представиться курьер его сиятельства, главнокомандующего – и забыл господин фон Штофельн о лекарских сказках, о слухах, доносившихся до него уже несколько дней. Говорили, будто прибыла в город злая зараза чуть не от прибрежных лиманов, что гуляет она по караванным стоянкам, рыночным лавкам да прочим гнилым местам, портит ядовитыми миазмами воздух, особенно стоячий да спертый. И кто вдохнет тот воздух или, хуже всего, в порченном месте уснет, пробуждается уже сам не свой, а в ознобе от верной лихорадки; дрожит и исходит испариной, пухнет в причинном месте и под мышками. И вскорости падает с лавки, стучит зубами, белеет и в боли лютой отправляется к праотцам нашим, туда, где мы все рано или поздно будем, а хотелось бы все-таки попозже.

Правда, слово верное, чистую публику та зараза не трогала, только сброд всяческий, падаль людскую, в мерзости и разных вшах живущую, по душным углам да тухлым погребам. И до солдат пока касательства не имела. Тут, впрочем, нужна осторожность – куда солдата в увольнении больше всего тянет? Ага, прямо в те самые притоны с миазмами, где кислое вино на подносе неровно стоит, а держит тот поднос баба расхристанная, прыщеватая, носатая и даже в темноте видно – потная.

На солдатскую похоть и любовь к чарочке управа была легкая и многажды проверенная: отпуска на три, а лучше на четыре недели отменить и занять рядовой состав фортификационными работами по всему периметру крепостных сооружений, тем паче они при царе Горохе

Ознакомительная версия. Доступно 24 страниц из 159