Михаил Врубель. Победитель демона - Дмитрий Николаевич Овсянников
При этом в общении с учениками Врубель всегда оставался безукоризненно вежливым, даже, пожалуй, кротким. Его поведение смотрелось абсолютно естественным, убедительным без лишних слов. Во многом из-за этого спорить с ним не хотелось никому, но понимать нового учителя удавалось единицам.
Послужила ли источником вдохновения работа преподавателя или частные уроки живописи, никто не знает. Известно лишь, что Врубель внезапно принялся писать акварелью этюды цветов. Розы и ирисы, азалии и орхидеи теперь занимали его так, как никогда раньше.
Подолгу разглядывая цветы, Врубель пришел к выводу, что их невозможно передать в гранях. Что переливы оттенков более плавные, чем может передать любая, даже самая искусная мозаика.
– Быть того не может! – сказал себе художник. – Интересно будет все-таки огранить эту красоту!
После этого Врубель приступил к экспериментам. Он видел немало мозаичных изображений растений, но про себя отмечал, что они призваны просто обозначить плоды, бутоны и листья, а не передать игру красок, какую можно увидеть в природе. Похоже, художники Древнего Рима и Византии не задавались подобной целью.
– Как же так? – бормотал Врубель, принимаясь за очередной этюд. – Об искусстве художников древности ходят легенды. Все прочие – их наследники…
Многочисленные этюды и наброски Врубель тщательно развешивал на стене, прикалывая булавками к обоям, – без того, чтобы накопить побольше образов, изыскания были невозможны. За окном царила чернильная темень – поздняя осень уже давно вступила в свои права, и в мастерской художника сделалось недостаточно светло. Отложив кисти, Врубель принялся расставлять вокруг и зажигать новые свечи. «Пусть будет светло, как днем, – думалось ему. – Сюда определенно не помешало бы провести электричество!»
Добившись нужного освещения, Врубель вернулся к этюду.
– Нет, они не могли не стремиться к этому! – продолжал он рассуждать сам с собой. – Хоть кто-то должен был отыскать грани у цветов!
– Я пробовал сделать это задолго до них, – негромкий, но звучный голос раздался из ниоткуда – точно ветер взвыл за окном.
Врубель вздрогнул от неожиданности и резко обернулся – он не ждал гостей, да и некому было навещать его в столь поздний час.
– Кто здесь? – громко спросил художник. Кроме него, в мастерской не было ни души.
– К чему тебе мое имя? – спросил голос.
– Я привык знать, с кем имею честь разговаривать! И видеть собеседника!
– Довольно того, что ты слышишь меня! Разве этого недостаточно для разговора?
Врубель лишь шумно выдохнул в ответ. Его собеседник, незнакомый и в придачу невидимый, оказался прав.
«Но где же он? – подумал Врубель. – Неужели я так устал, что заснул прямо за мольбертом и вижу сон? Тогда уж не вижу, а слышу сон! Черт знает что такое!»
Он что было силы ущипнул себя за руку. Кожа заныла, значит, разговор происходит наяву. На всякий случай перекрестился – Врубель не считал себя религиозным человеком, но то и дело наблюдал крестное знамение, работая в храмах.
По комнате ни с того ни с сего прошел ветер, пламя нескольких свечей, вздрогнув, погасло. По стенам заходили тени – густые, с рваными краями, похожие на тени огромных крыльев.
– Пустое! – В голосе невидимки прозвучало снисхождение. – Ты же сам прекрасно знаешь, что я не он!
– Я, кажется, схожу с ума, – заключил Врубель, обращаясь к самому себе.
– Неправда, – возразил голос. – Ты стройно рассуждаешь. И трудишься так, как не трудятся безумцы. Да и я – не наваждение.
– Чего ты хочешь от меня?
– Разговора. Хочу, чтобы меня услышали. Это нужно даже таким, как я!
– Но кто же ты?
– Можешь звать меня духом, можешь демоном, – это не изменит сути. Я могуществен, но я одинок. Среди подобных мне собеседника найти нелегко – нас не так много. Большая часть сородичей считает меня изгоем, а прочие слишком увлечены собой, чтобы слушать других.
– Но…
– Почему ты? Ты достаточно чуток, чтобы услышать меня. И, полагаю, достаточно умен, чтобы понять. Людей, в ком сочетаются оба этих свойства, не так уж много. Стало быть, мне посчастливилось.
Врубель оказался слишком изумлен, чтобы сомневаться в реальности происходящего и тем более терять самообладание.
– Ты хотел слышать о цветах и гранях, так слушай, – продолжал голос. – Ты удивляешься тому, что я говорю с тобой. Можешь удивиться и тому, что первые в этом мире цветы создал я.
– Так ты – демиург?
– Не спеши. Я взялся за дело, когда о цветах и не помышляли. Да и некому было помышлять. Самых растений не было – одни лишь камни под бескрайним небом. Россыпи камней всех оттенков, всех видов. Тогда они еще не успели слежаться так, как лежат сейчас. Я взял гранат и изумруд, рубин и аметист, добыл в недрах алмазы и огранил их, заставив сиять. Я дробил и соединял, во всю силу своих рук и своего разума.
– Что было дальше?
– Я оставил свои творения незавершенными. И впредь не вернулся к ним. В них не было жизни, и я не сумел вдохнуть ее в камень, даже ограненный. Когда тем же занялись другие, мне уже не было никакого дела до цветов.
Врубель стоял, повернувшись спиной к мольберту с незавершенным этюдом, и молча слушал. Он не хотел перебивать таинственного собеседника, да и ни один вопрос не приходил в голову. В мастерской понемногу делалось темнее – свечи гасли одна за одной, точно кто-то походя задувал их дрожащие огоньки. Врубелю доводилось слышать, что в воспаленном воображении сумасшедших звучат голоса. Звучит ли там шумное дыхание чего-то или кого-то большого, осторожные шаги, громкий шорох, будто кто-то пытается расправить в тесноте огромные оперенные крылья, Врубель не знал. Зато здесь и сейчас его мастерскую наполняли именно эти звуки.
– Ты молчишь. (Непонятно было, с которой из сторон звучит голос демона.) Что ж, ты растерян. Не спорь, я вижу. Люди считают меня и подобных мне злом и боятся. Боятся того, что мало кто из них способен понять. Или хотя бы услышать! Страх… Страх заменяет им многое. Страх желанен для них больше познания!
– Я не боюсь.
– Это так. Твоя жажда познания сильнее страха. Поэтому я говорю с тобой. Ты спрашивал, демиург ли я? Да, я демиург. Но не простой. Я сильнейший из демиургов, демиург отверженный! Я не жду одобрения и не нуждаюсь в нем. Я созидаю и разрушаю, когда мне вздумается! Я подлинно свободен в своем творении! И теперь, когда я ответил на твой вопрос, ответь и ты на мой. Я желаю узнать, насколько ты сведущ. Скажи мне, чем
