Михаил Врубель. Победитель демона - Дмитрий Николаевич Овсянников
– Дамы и господа! (В этот момент голос шпрехшталмейстера показался Врубелю особенно громким.) Уникальный номер! Наследница античных амазонок! Укротительница диких лошадей! Встречайте! На манеже прекрасная Джанна-Мария Гаппе!
Наездница выехала на арену на стройной белоснежной лошади. Она сделала приветственный круг, стоя на стременах, подняв к куполу правую руку – левой синьора Гаппе придерживала поводья. Под цвет лошади был и наряд наездницы, схожий с облачением древних воинов. Белый с золотом жилет формой напоминал античный панцирь-линоторакс, если только представить панцирь, плотно облегающий стан и в придачу подчеркивающий высокую грудь хозяйки. На голове всадницы красовался золоченый шлем с высоким гребнем, украшенный подобием конского хвоста, на руках блестели легкие золотистые наручи, а высокие, до колен, сапожки были стилизованы под древнеримские калиги.
Врубель смотрел на прекрасную наездницу, не отрывая глаз. Пожалуй, он любовался бы ею, даже застынь она неподвижно, наподобие статуи или натурщицы в мастерской живописца. Однако синьора Гаппе выехала на манеж не для того, чтобы замереть! Итальянка славилась сложнейшими конными трюками, о ее мастерстве уже рассказывали самые невероятные истории. Сейчас Врубель смог убедиться сам, что эти рассказы не врали – ни разу в жизни ему не доводилось видеть ничего подобного. Трудно было поверить, что человек, несущийся в седле, способен проявлять такую ловкость.
Оказавшись дома, Врубель опрометью бросился в мастерскую. Вдохновение захлестнуло его так, что впору было кричать во весь голос. Врубель понимал, что не дай он выхода фантазии, которая сложилась в образы и уже просится наружу, он упустит ее, потеряет безвозвратно. Никакой эскиз, никакой карандашный набросок в карманном альбомчике не сумел бы удержать ее, сохранить до более подходящего момента. Фантазия стояла перед глазами множеством разноцветных пятен, звучала в ушах музыкой, стуком копыт и голосом прекрасной наездницы – звонким и резким, каким же еще? Фантазия требовала воплощения здесь и сейчас, и возражать ей было бессмысленно. Врубель не нашел готового к работе холста – ни большого, ни маленького. Обведя глазами свои владения, художник внезапно увидел то, что было нужно.
Взгляд Врубеля задержался на недавно завершенной картине. Художник написал ее по заказу Ивана Терещенко – тот высоко ценил своеобразный, ни на кого не похожий стиль Врубеля и спокойно относился к его чудачествам. Терещенко даже оплатил вперед картину, суть которой описал художнику лишь в общих чертах, иными словами – дал свободу выбора. На картине следовало изобразить Адама и Еву в саду Эдема. Врубель выполнил заказ даже раньше оговоренного срока. Его товарищи-художники, успевшие увидеть готовую картину – среди них Павел Сведомский и Михаил Нестеров, – наперебой хвалили ее и называли шедевром. Сам профессор Прахов отозвался о работе хвалебно – а ведь он видел ее готовой едва ли наполовину! Сейчас оставалось лишь нанести последние мазки да пригласить заказчика принять работу.
В самом центре картины возвышался серовато-зеленый холм, густо усеянный звездочками белых маргариток. На вершине холма росло тоненькое деревце – не то лимонное, не то апельсиновое, с раскинутыми в обе стороны ветвями в крупных темно-зеленых листьях. Под ним лежали, прижавшись головами к тонкому стволу, нагие Адам и Ева. Их тела рисовались почти симметрично, легкими сиреневыми силуэтами на фоне зари, что, угасая, заливала ровным золотистым светом все небо.
– Тореадор, смелее! – пропел Врубель, бросившись к картине.
И трех минут не прошло, как художник снял картину с мольберта и перевернул ее, поставив на бок. После этого, едва сбросив сюртук, взял в руки палитру и кисти…
Врубель работал половину ночи и весь следующий день. Когда к вечеру в мастерскую заглянул Прахов – художник пригласил профессора заранее, намереваясь показать ему завершенных «Адама и Еву», – то никаких Адама и Евы гость уже не увидел. Его взгляду предстал конный портрет великолепной Джанны-Марии Гаппе, готовой совершить прыжок через несколько обручей. Обручи держали ассистенты, одетые в костюмы античных воинов. От Эдемского сада остался лишь краешек в правом верхнем углу – Врубель как раз готовился писать поверх него последний фрагмент циркового сюжета.
– Михаил, что это? – только и спросил Прахов, медленно опускаясь на предусмотрительно поставленный художником стул.
– Моя лучшая работа, дорогой Адриан Викторович! – весело ответил Врубель. Он так и лучился от радости.
– А как же… заказ Терещенко?
– В прошлом, Адриан Викторович, все в прошлом! Вы только взгляните на это!
– Да, я вижу.
Прахов уже не в первый раз зарекался удивляться непредсказуемым поступкам Врубеля и вновь не мог не нарушить собственного зарока. Небрежное отношение художника к собственным трудам не поддавалось здравому смыслу.
– Я еще никогда не создавал подобного! – Врубель не скрывал ликования. Последние листья Древа Познания только что исчезли под ярким цирковым фонарем, и портрет наездницы был готов. – Ну, разве не впечатляет?
– Михаил, будь любезен, ответь мне на один вопрос, – перевел дух Прахов.
– Что я собираюсь сказать Терещенко?
– Нет, я сейчас о другом. Ты то кутишь напропалую, то живешь впроголодь. То держишься на манер английского денди, то заявляешься ко мне домой с зеленым носом. То самоотверженно работаешь, то пропадаешь где-то недели напролет, полагаю, не в мастерской и не в музее…
– В музее мне делать нечего! – отрубил Врубель. – Музей – покойницкая!
– Ты творишь шедевры и тут же губишь их – держу пари, и эта амазонка месяца не продержится, если завтра же ее не купят, – продолжал Прахов.
Врубель ответил носовым звуком – в этот раз неопределенным.
– Ты растрачиваешь себя впустую! Весь свой колоссальный талант, все свое образование!
– Вы хотели задать вопрос, Адриан Викторович! Я внимательно слушаю.
– А вопрос простой – что ты, черт побери, делаешь?
– Я-то? Живу, Адриан Викторович. Просто живу.
Прахов оказался прав. Конный портрет итальянской амазонки в скором времени попал в Киевскую рисовальную школу, оказался среди множества эскизов и погиб, случайно залитый краской во время ремонта в здании.
К тому времени Врубель и думать забыл о своем творении.
* * *
Между тем близилась девятисотая годовщина Крещения Руси. В Киеве готовились к торжествам: на Софийской площади ожидалось открытие памятника Богдану Хмельницкому; спешно завершались работы во Владимирском соборе – в городе рассчитывали освятить новый храм к знаменательной дате. В соборе, пережившем пять смен архитекторов, сейчас трудилось множество художников, среди которых – Виктор Васнецов, Михаил Нестеров, Павел Сведомский, Вильгельм Котарбинский. Сам руководитель работ по оформлению храма – профессор Прахов – работал не покладая рук. Профессор находился в соборе едва ли не ежедневно, с раннего утра до темноты. Казалось, он успевал быть везде и всюду, решая сразу множество самых разных вопросов и приглашая работать самых искусных мастеров.
Прахов привлек к работе над росписями собора и Врубеля. Для начала он поручил художнику украсить
