Княжьи люди - Алексей Сергеевич Лисичников
Кочень замолчал. Жилята его не видел, но чувствовал на себе вопросительный взгляд. Вместо ответа он окликнул Мезеню.
– Рану мою ты перевязывал? Скажи, что с ногой?
Тот рассказал, что наконечник копья пробил ногу чуть ниже колена и сквозь нее вошел в коня. От боли Гнедой сильно рванулся, и древко в нем переломилось. Его обломок, словно гвоздь, так и пришил к коню Жиляту. Мезеня с древка ногу сдернул и рану как следует перевязал.
– Кость-то цела? А почему же я не могу ногой пошевелить?
– А ты ее хоть чувствуешь?
От заданного вопроса Жилята даже приоткрыл глаза.
– Да она болит все время! Вот же спросил!
Мезеня стал объяснять, что железо копья прошло рядом с коленом. А там, у человека мышцы и сухожилия.
– Могло и порвать что-нибудь важное. Тогда будет худо.
После его слов Жилята какое-то время молчал, усваивая услышанное и прислушиваясь к собственным ощущениям. Боль была терпимой. Нога ощущалась и почему-то мерзла.
– Мезеня, сапог мой куда подевали?
– Так он в мешке. Не беспокойся, – после некоторой заминки вместо Мезени ответил Кочень. – Нога в него не влезла. Она же вся в повязках. Да еще Мезеня к ней примотал древко от сулицы. Это чтоб ты ногу в колене гнуть не мог. Говорит, нельзя тебе.
– Хм. А как же я в седло?
Дурнота отступала, возвращались все ощущения тела. Боль в ноге становилась острее и, кроме того, Жилята почувствовал, что теперь уже весь замерзает. Открыв глаза, он увидел склонившегося над его повязкой Мезеню. Тот ее поправил и потом очищал снегом пальцы от крови. Вместо него вновь говорил Кочень.
– Мы твое седло приспособили, так, чтобы ты мог сидеть в нем хоть… хоть спящий.
– Мезеня, это ты измыслил? – удивился Жилята. – А ты, как я погляжу, искусник! Кто же тебя выучил лекарскому делу? Скажи! Небось, родитель твой?
Мезеня, прежде чем ответить, отер о штаны влагу с ладони, поднялся и отошел к Изяславу.
– Отца я не помню. Он на Липице остался. Я тогда мальцом еще был. – Он аккуратно приподнял корзно на бояриче, и наблюдавший за ним Жилята чуть не подпрыгнул на своей постели.
– Ах, чтоб вас… так! Остолопы… Вы что сотворили?!
В правом боку Изяслава, сквозь слой побуревших и местами сочившихся красным повязок, до сих пор так и торчала стрела.
– Ты… почто ее не вынул?
Мезеня потрогал повязку вокруг раны. Потом поднес к лицу Жиляты пальцы с оставшимися на них пятнами крови.
– Видишь? Свежая. Сочится все время. А это ее в ране стрела запирает. Если ее вынуть, Изяслав до утра еще истечет кровью.
– А если не вынуть? Сколько он сможет с железом в боку?
– Завтра доедем до княжьего стана…
– Тихо! – Возглас Коченя остался неуслышанным.
Жилята смог приподняться на лапнике и жег Мезеню пылающим взглядом.
– Да что тебе в том стане? Здесь стрелу вытаскивай! А то мы туда его не довезем!
Молодой дружинник, против обыкновения не стушевавшись под грозным взглядом старшего, отвечал голосом, полным уверенности:
– В княжьем обозе есть мой дядька Лавр. Он и не таких раненых выхаживал. Нам нужно привезти к нему боярича живым. Если стрелу выну…
– Да тихо вы! – Кочень вскочил на ноги. – Едет кто-то!
Взяв в руки копье и щит, он побежал по тропе до того места, где она сужалась из-за обступивших ее деревьев. Мезеня, вооружившись мечом, встал между ним и лежащими под сосной ранеными.
Жилята и сам услышал скрип снега, такой, какой бывает от копыт неторопливо идущей лошади. Принялся шарить вокруг себя руками. Его оружия рядом с ним не было. Тогда он решился попробовать встать. Перевалившись на правый бок и опершись на здоровую ногу, едва приподнял себя над постелью. В голове глухо ухнуло. Серый в вечернем сумраке снег, возникнув перед глазами, рванулся навстречу. Лежа лицом в холодном и мокром, Жилята снова пытался подняться и не находил в себе силы даже шевельнуться. Потом над головой раздался голос Коченя.
– Мезеня, глянь-ка! Он не помер?
– Нет. Он, должно быть, хотел встать на ноги! Да где уж ему? Крови с него вытекло! Он языком-то ворочал с трудом. Надо его обратно, на лапник. Ну, взялись!
Оказавшись на постели, Жилята пытался заговорить. Кочень, обрадовавшись тому, что их старший в сознании, взялся рассказывать ему про Миряту, но Мезеня его перебил.
– Да погоди ты! Жилята, что чувствуешь? Говорить можешь? Нет? Тогда полежи. Только не спи. Как полегчает, посадим в седло.
– В какое седло? – вскинулся Кочень. – Да он и лежа-то еле живой!
– Ничего! Он живучий! Бог даст – не помрет. Нам в княжеский стан надо ехать скорее. Боярич что-то плох совсем.
– Да куда уже ехать? Вот-вот и стемнеет! Собьемся с тропы и так заплутаем…
– Не бойся! Не заблудимся. Наш провожатый знает дорогу. Мирята, ведь знаешь?
– Да. Я бывал здесь, – ответил мордвин и вдруг согласился с Коченем: – Но лучше ехать засветло. На тропе под снегом ветки, коряги, рытвины, ямы. Конь ногу собьет, захромает – что делать? Можно коней вести в поводу, а самим идти пеше, тропу проверяя. И расчищать ее, коли придется, но далеко ли мы так-то уйдем?
Мезеня задумался. Резон в словах Миряты был. Жилята ждал его ответа, все больше боясь, что дружинник вот-вот согласится с мордвином. Тогда он собрал все свои силы и, приоткрыв глаза, произнес:
– Я могу ехать. Сажайте в седло! – Отдышавшись, сумел даже возвысить голос, перебивая все возражения: – До темноты, сколько сможем, проедем. Дальше пойдем, как сказал провожатый.
Быстро собравшись, воины первым делом водрузили в седло Изяслава. Мирята ремнями привязал бесчувственного боярича к лошади. Потом с большой осторожностью принялись сажать верхом Жиляту. Тот снова из-за дурноты почти не открывал глаза. В голове гудело и под крепко смеженными веками носились вьюгой белые звезды. Кто-то из парней все же сплоховал, случайно потревожив рану на ноге. Звезды сверкнули красными искрами и вдруг исчезли. От боли в голове сразу прояснилось. Благодаря этому Жилята какое-то время оставался в сознании, позволив себе из него выпасть только когда отряд начал движение.
К полуночи снега насыпало столько, что людям он был почти по колено. Мезеня и Кочень шли впереди всех и торили тропу для лошадей. Это давалось им нелегко. Парни все больше выбивались из сил, и им приходилось все чаще сменяться. Мирята, бывший все время
