Мария - Мария Панфиловна Сосновских
Назавтра, когда я пришла со смены домой, Люба протянула письмо и тихо, не глядя в глаза, сказала: «Вот письмо из деревни, читай». Я развернула сложенный лист бумаги и обомлела: «27 декабря умерла бабушка Сусанна, могилу выкопали и гроб сделали Яков Еварестович и Иннокентий Алексеевич. Обмывала Анна Корниловна. Галю и Колю на это время взяла к себе Домна. Мама».
«Вот до чего мы дожили, что мои дети уже у Филипповых», – ворчала Люба.
«А что Филипповы? Чем они хуже нас? – думала я. – И надо только благодарить эту добрую женщину. Всё не ладно да не гоже, дак и держала бы детей дома».
Мне было обидно, что я не проводила бабушку и даже, когда летом сорок второго была дома, не попрощалась с ней. Я почему-то надеялась, что ещё увижу её. Только сейчас я поняла, как много хотела сказать своей любимой бабушке Сусанне. «Вот бы прижаться к ней в последний раз, погладить сухонькие ручки, увидеть её блёклые от старости глаза, наполненные любовью и мудростью, – я представила, как я целую её изувеченные тяжёлым крестьянским трудом пальцы, и по моим щекам побежали слёзы»…
На завод привезли пленных. Как же не хочется видеть их отвратительные хари, но куда деваться? Наши ребята, стрелки с собаками и с автоматами охраняют все входы и выходы. Слышна чужая грубая лающая речь. Представители всей Европы собраны здесь: немцы, поляки, югославы, румыны, чехи и даже французы. Серо-зелёная масса заполнила всё помещение цеха. У некоторых пленных были широкие кожаные пояса с медными, огромными бляхами, на которых по-немецки написано: «Gott mit uns»[201]. С этой надписью они шли убивать людей, которых никогда не видели. Какое кощунство!
«Раз наши войска наступают, постепенно теснят фашистов, – размышляла я, – то Бог точно с нами, а с изуверами и детоубийцами ему не по пути!»
К нам в цех устроилась восемнадцатилетняя девушка Люба Богомолова. Её назначили мне в напарницы. По всему видать, это была непростая особа, иногда сыпавшая воровским жаргоном. В своей комнате, в общежитии, она сразу стала лидером. Девчата по секрету рассказывали мне, что к Любе приезжают какие-то молодые люди, привозят большие чемоданы и мешки и потом быстро исчезают. Обычно со всем этим багажом приходят ночью, видимо, с поезда, и, конечно же, мешают остальным спать.
– Люба, девчата жалуются, что к тебе какие-то люди по ночам приезжают. Кто такие? – по-простому спросила я напарницу.
– Это мои родственники, – сухо ответила Люба, – а ты не вякай, это не твоё дело! Молчи! А то сама знаешь.
Однажды в пересменку Люба подошла ко мне и, переходя на шёпот, сказала на ухо: «Сегодня ночью я принесу тебе два чемодана. У нас в общежитии может быть шмон. Пусть постоят у тебя дня два, три, самое большее – неделю».
Мне стало страшно, мороз пробежал по спине. Я вся похолодела и оцепенела. Мне сразу всё представилось в ужасном свете, что я уже втянута в шайку воров, меня судят и садят в тюрьму. Боже мой! Что мне делать? Я испугалась до смерти. У меня задрожали руки, ноги ослабли. Люба изучающе посмотрела на меня, в глазах у неё читался вопрос: «А стоит ли с такой связываться?» «Ведь не просто так, – всё же продолжила она. – От этого ты будешь иметь кое-что, может, хорошие туфли, может, платье. Ну, чего ты боишься? У вас ведь шмона не будет. Ты же у судьи живёшь. Не бойся и не переживай!» Но тут, откуда только взялась сила, всё во мне запротестовало, какая-то неведомая пружина надёжно сработала: «Нет! Нет! Нельзя! Я живу не одна, с хозяевами вместе! Не могу! Нет! Нет!»
Обыск в общежитии был среди ночи, перевернули матрацы на койках, просмотрели у всех чемоданы, но ничего не нашли. Милиционеры ушли ни с чем, но общежитие взяли на заметку.
После обыска Богомолова сдала всё казённое имущество коменданту, и с той поры в городе её никто не видел. Не появилась она и на работе. Девчонки говорили, что она выдаёт себя за другого человека и имеет ещё один паспорт.
Проработав три года, я наконец-то смогла купить себе одежду. И чтобы бы вы думали? Военную форму – гимнастёрку и брюки галифе. Изрядно поношенная, но не заплатанная и не дырявая, да ещё и ремень в придачу. Продал мне это добро по дешёвке безрукий солдат-инвалид. Видать, ему страшно хотелось выпить, и он уступил. Я, радостная, побежала домой и постирала обновку с каустической содой.
Я надела галифе и гимнастерку, подпоясалась ремнём. Военная форма до того мне была хорошо, как будто на меня шита. Я была счастлива! Вот теперь мне зима не страшна. Я больше не озноблю коленки. Эх, если бы мне всё это в прошлую зиму. Вертясь перед зеркалом в новом наряде, я думала: «Пилотки не хватает, а то бы полный аккурат!» Я не заметила, как в комнату зашла Люба. Она не сразу узнала меня и обомлела, замерла, стоя на пороге с выпученными глазами. Но когда узнала, что это за «фигура», в сердцах махнула рукой и засмеялась.
В цех я так не пошла, а надела ещё сверху брюк хоть худую, но юбчошку. Немцы указывали на меня пальцами, хохотали, гоготали что-то по-своему, но я никак не реагировала. Я была рада, что мне тепло. А потом вообще все перестали обращать внимания на мой наряд.
Мы будем помещиками, а вы рабами
«Товарищи, ответим фронту ударным трудом! Скоро наши войска войдут в Европу, а там дороги хорошие. Посадим пехоту на мотоциклы. Мотопехота – это великая сила», – выступил на профсоюзном собрании Каценеленбоген.
После собрания Захаров подошёл ко мне и сказал: «Завтра немца к тебе в напарники поставим. Зовут его Кунце. Говорят, что он мастер хороший по заточке».
С утра ко мне подошёл мужчина двадцати пяти лет. Представился: «Ich heiße Kunze»[202] и с деловым видом осмотрел станок и остался очень недоволен: «Es ist notwendig zu reparieren, es ist unmöglich zu arbeiten»[203]. Дескать, нужно ремонтировать, работать нельзя. Мы и без него знали, что станку необходим ремонт. Но кому скажешь? Не выполнишь план – враг народа, саботажник. Не хочешь работать – лодырь. Тебя под суд, а 58 статья висела у каждого над головой. А пленному немцу хоть бы
