Мария - Мария Панфиловна Сосновских
– А где оно, заявление-то?
– Я Алексею Александровичу отдала, он подписал.
Иосиф Самойлович достал из стола папку, стал перебирать бумаги, наконец, нашёл.
– Так вот, Сосновских, поставить учеником-то тебя пока не к кому, я говорил с Локалиным, он обещал, но не сейчас, примерно через месяц возьмёт, – некоторое время он помолчал, подумал и продолжил: – Ну ладно, иди к Свистуновой. Приказ с завтрашнего дня, – взял телефонную трубку и позвонил табельщице: «Галя, подай сведения в отдел кадров на март, Сосновских продуктовые карточки по второй категории. Она сейчас к тебе подойдёт!»
Не успела я выйти из кабинета, как на столе начальника зазвонил телефон. Прислонив к уху трубку, он внимательно выслушал говорившего и сухо сказал: «Хорошо. Люди будут». Вышел из-за стола, на ходу бросив: «Сосновских, ты со мной», и стремительно направился в цех.
– Девчата, – обратился он к работницам, остановившись у станков, – давайте пойдём поработаем, вагон пришёл, совсем послать некого. Вот вам дополнительные талоны, пойдите в столовую, пообедайте и живо на работу. Я с вами пойду! Там ненадолго.
Приходил в основном металл для цеха. Но это «ненадолго» иногда очень затягивалось – до двух часов ночи. После окончания работы мы чуть не валились с ног. Начальник наш тут как тут: «Ну что, устали? Ничего, на работе упадёшь – встанешь. На фронте падают – не встают».
На заводе появилось много подростков не старше четырнадцати лет, у многих на тумбочках лежат школьные учебники за 5–6 класс. Дети все городские, бойкие, любят веселиться и озорничают, как умеют. Всем им выдали деревянные ботинки, и они в свободное от работы время отплясывают в них чечётку где только можно, то на железном листе, то на деревянном тротуаре. Обеденный перерыв в ночную смену был с часу до двух, и что только эта ватага не вытворяла. Узнали, что недалеко от завода в одном из домов живёт семья евреев, и каждую ночь повадились петь и плясать у них под окном:
Сара не спеша
дорожку перешла,
её остановил
милиционер.
– Свисток не слушала,
Закон нарушила,
Платите, Сара,
Штраф три рубля.
– Ах, милый, милый мой,
Я спешу домой,
Сегодня мой
Абраша выходной.
Несу я в сумочке
Кусочек булочки,
Кусочек маслица,
Два пирожка.
Всё скушает Абрам,
Я никому не дам,
И пусть он разжиреет,
Как баран.
Нас, девятнадцатилетних, они звали по-за глаза старухами и держались отдельно.
Гром-баба
Первое мая 1943 года объявили выходным днём. Начальник цеха Иосиф Самойлович решил всем коллективом отпраздновать День солидарности трудящихся.
Женщины сделали причёски, надели свои лучшие наряды, которые смогли сохранить за годы войны. Так преобразились – не узнать. Иосиф Самойлович в парадном костюме, в белой рубашке, при галстуке.
Мы никогда ещё не видели своего начальника таким весёлым и радушным. Он всех приветствовал, поздравлял, желал благополучия и здоровья.
Илья Зильберштанг принёс гармонь, Сафонов Михаил Демидович – гитару, старик Бобман – мандолину. Москвичи главенствовали во всём, я смотрела на их поведение и удивлялась. Я была поражена, с какой галантностью приглашали мужчины дам на танец, как потом отводили на место и с поклоном целовали руки. Люди из столицы, из больших городов: Ленинграда, Москвы, Киева, Одессы резко отличались от нас, как день и ночь. Они бойкие, уверенные в себе; мы робкие, стеснительные, несмелые, привыкшие всех и всего бояться.
Иосиф Самойлович, сбросив пиджак, отплясывал с Митрофановной гопак. Потом все дружно пели песни: русские, украинские, еврейские. Не забыли и частушки: «Тротуаром зовутся дощечки. Ими славится город Ирбит. Как на краешек ступишь с крылечка, то другой тебе в лоб прилетит!»
Сколько тут было разных национальностей, людей из всех уголков нашей страны, война согнала их под общий кров, и все были равны, никто никого не притеснял.
Я удивляюсь, прошло всего-то полвека, и что же случилось с нами? Распалась такая могучая держава. Откуда взялась такая вражда и ненависть?
Слушаю я современную молодёжь, они вроде умнее, образованнее нас, а как только они не обзывают наше поколение: и «совки», и «винтики», и, наконец, дураки, что не пустили немца без выстрела, а то, дескать, была бы теперь цивилизованная страна. Невежды – они не знают, что такое фашизм и немцы, да не только немцы. Вся Европа была отравлена этой чумой – фашизмом. Им нужна была только наша земля, наша территория, а не мы. Мы сгорели бы в газовых камерах, а вас бы попросту не было.
А теперь вернёмся опять к нашей жизни, в май 1943 года.
Дети у Любы подрастают, Вале в декабре исполнилось восемь лет. Это смышлёная, умная девочка, она умеет уже писать и читать, знает много стихов и может рассказать наизусть почти все детские книжки. Уже помогает нянчиться с Николкой и командует, верховодит над Вовкой, ему в январе исполнилось шесть лет.
Дети ходят в седьмой детский сад, который расположен на углу улиц Ленина и Ницинской. Старый, приземистый деревянный дом. Говорят, что здание аварийное и, возможно, осенью его закроют. Заведующая, одинокая пожилая женщина Параскева Павловна, очень больна, у неё в дыхательное горло вставлена трубка, на шее косыночка, и если она говорит, то рукой придерживает горло. Люди говорят, что она может умереть в любой момент, но, несмотря на такую болезнь, Параскева Павловна до фанатичности честна и любит свою работу, и персоналу не позволяет красть продукты, и в садике всегда более-менее хорошие обеды. Дети получают всё, что им полагается.
Но в середине мая Параскевы Павловны не стало. Она была добра и внимательна к людям, особенно к бедным и несчастным. Когда Люба была в роддоме, она принесла ей банку варенья и пирожков и, никому ничего не сказав, попросила передать всё это Любе. Но кто-то из персонала её узнал. И вот этой доброй женщины нет. Кто же будет вместо неё? Садик закрыли. И откроется ли он ещё, не знаю. Пришлось Любе с детьми уехать в деревню.
Перед самым днём рождения я получила из деревни письмо, адрес был написан мамой, а само письмо писала Валя под
