Друзья времён моей индейской жизни - Джеймс Уиллард Шульц

нам грозит опасность. А теперь Солнце нарисовало себя, чтобы еще раз предупредить нас об этом. Мне жаль белых. Их глаза слепы, они не видят многих знаков, которые должны помочь, и которые видим мы, а их тени, в отличие от наших, не могут покидать своих тел, когда они спят, и отправляться в дальний путь, чтобы получить помощь от богов. Я не знаю, почему я говорю тебе все это – просто я очень тебя люблю и хотел бы, чтобы ты получил эту силу, которую все белые, видимо, утратили.

Мы поджарили мяса, сварили кофе и молча позавтракали. Апси механически жевал и угрюмо смотрел на костёр. Когда мы закончили, я набил большую трубку, сделал несколько затяжек и протянул ему, и он выпустил дым к Солнцу и Матери-Земле, и помолился им и своему священному помощнику, Древней Выдре, чтобы те сберегли нас от всех опасностей и дали нам долгую и счастливую жизнь. Мы докурили трубку, отложили её, взяли ловушки, рыболовные принадлежности и ружья и направились к реке. Скоро мы вышли к цепочке из трёх прудов, которые были созданы бобрами, построившими плотины, и в каждом из них было по нескольку хаток – конических сооружений из глины, палок и камней, поднимавшихся на несколько футов над поверхностью воды. Мы предположили, что тут живет сорок или пятьдесят бобров. Когда мы увидели многочисленные признаки присутствия животных, множество следов в тех местах, где они ходили с берега в воду, ещё влажных после их ночных трудов. Апси на некоторое время забыл свои печальные предчувствия и начал ставить ловушки. Я срезал несколько длинных ивовых прутьев, привязал к ним леску и крючки, наживил кусочками свежего бизоньего мяса и закинул в воду, недалеко от бобровых хаток. Едва приманка коснулась поверхности воды, к ней бросилась дюжина или больше голодных форелей, и я подсёк одну из них.

– Смотри! Смотри, какую большую я поймал! – крикнул я Апси, который был занят установкой ловушек рядом с бобровой тропой на другом берегу озера.

Когда он, услышав меня, глянул в мою сторону, до нас издалека, с верхней стороны ручья, донесся пронзительный печальный крик, словно кто-то был в большой беде. Мы устремили взгляды в том направлении, а потом он с укором уставился на меня, словно говоря:

– Я же тебе говорил: вот та беда, о которой я предупреждал.

Через некоторое время, а потом еще раз, повторился отчаянный крик, и Апси взял ружьё, перешёл по плотине на мой берег и поднялся ко мне.

– Как думаешь, что это было? – спросил я.

Он знаками показал, что не знает.

– Звучит как крик человека, которому очень больно, – сказал я.

– Больше похоже на то, как кричит женщина, но может быть, это крик тени врага, который был убит здесь одним из наших воинов.

Я отрицательно мотнул головой, но всё же хорошо помнил, что значит смеяться над его словами; к тому же ужасный крик всё ещё звучал в моих ушах, так что желания смеяться у меня не было.

– Мы спали во вражеской военной хижине, у меня было предупреждающее видение, Солнце нарисовало себя. Я уверен, что нас ждут какие-то неприятности, – сказал он.

– Ну так и что мы будем делать? Уйдём отсюда, с хорошего места, где много рыбы и бобров, из-за странного крика, который услышали?

– Нет. Даже если тут опасность, не будем отсюда уходить, встретим её лицом к лицу и посмотрим, что это такое, – храбро ответил он.

Держа ружья наготове, взведя курки, мы пошли вверх по ручью, часто останавливаясь, чтобы осмотреться и прислушаться, проверяя каждый фут земли, куда ступали. Мы прошли около мили от бобровых прудов, но ничего не увидели, не нашли никаких следов, кроме бизоньих, лосиных и оленьих, и одного большого следа гризли, оставшегося в грязи около родника.

Потом Апси сказал:

– Военных отрядов тут нет; если бы были, давно бы на нас напали. Нет, она не здесь, опасность, о которой нас предупреждали. Может быть, крик, который мы слышали, издавал самец пумы, ищущий пару.

– Может и так, – ответил я, все еще испытывая большие сомнения.

Мы вернулись к прудам, и, пока Апси заканчивал ставить ловушки, я поймал много форелей, собираясь их завялить и закоптить. Потом мы вернулись к своей стоянке, но Апси не стал снова входить в военную хижину и настоял на том, чтобы мы собрали свои вещи и спустились вдоль ручья к крайним соснам. Там мы сделали шалаш из жердей и веток. Там мы провели остаток дня и рано легли спать.

– Наверное, это пума издавала тот ужасный крик, – сказал Апси, когда мы забрались под одеяла.

– Мне всё же кажется, что это была потерявшаяся женщина, – сказал я.

Мы рано позавтракали и, после того как напились, напоили и снова привязали лошадей, снова поспешили к бобровым прудам, и с шести ловушек, поставленных Апси, достали пять бобров – все они утонули в глубокой воде – хитрое устройство обрекало их на быструю смерть. Мы оттащили их подальше от пруда, и я помог Апси снять с них шкуры, намереваясь, когда эта грязная работа была закончена, продолжить ловить форелей. пока он будет снова ставить ловушки. Он радовался своей добыче и ловко орудовал ножом. За эти пять шкур он мог купить новые одеяла и красную материю для платьев для своей сестры и матери, и разные мелочи для себя, сказал он.

Мы освежевали последнего бобра и готовы были вернуться к пруду, когда тот же жалобный крик, который мы слышали накануне, эхом разнесся от края до края долины, и доносился он, судя по всему, с того же места, что и вчера.

Мы долго смотрели друг на друга, и потом Апси сказал:

– Пойдём, нужно узнать, что это такое!

– Да! Теперь нужно это точно выяснить. Я уверен, что это человек! – ответил я. И крик тут же повторился; теперь мы были уверены в том, что доносится он со склона горы выше нас.

Мы стали подниматься через покрывавшие его густые заросли сосен, и снова услышали крик, и шли более решительно. Место, где мы поднимались, было стеной утеса, местами разрушенной, и скоро мы перелезли через последний участок. Посмотрев сквозь сосны на голый узкий гребень выше нас рядом, меньше чем в тридцати ярдах от на, мы увидели старика, который стоял и смотрел на обширные равнины, простиравшиеся на юг до самой Миссури. Он был очень худым и истощенным, с полуседыми волосами, одет был в изношенную кожаную рубашку и леггинсы, обут был в рваные