Плавание по Миссури - Джеймс Уиллард Шульц
Это был ещё один неудачный день; хотя в этой местности было полно дичи, в лагере по-прежнему не было сочного жаркого, жареных и тушёных ребрышек, необходимых для нашего полного удовлетворения.
– Са-не-то, это была твоя вина; если бы ты хорошенько прицелилась в оленя, его туша сейчас висела бы на дереве прямо у входа.
– Что сделано, то сделано, – ответила она. – Патроны выпущены, олень убежал в горы; не будем больше об этом говорить.
Размышляя о событиях этого дня, я вспомнил о молодом лосёнке, которого когда-то видел на ручье Верхней Стрелы. Какие-то индейцы поймали его, когда он был ещё малышом, теленком, и подарили миссис Ла Мотт, муж которой держал придорожную закусочную. Она вырастила его, сначала кормила молоком из бутылочки, а затем постепенно приучила пить из кастрюли, и он так привязался к ней, что жалобно блеял всякий раз, когда его разлучали с ней хоть на несколько мгновений. Иногда, чтобы подразнить миссис Ла Мотт выставляла его на улицу у парадной двери, а затем, выйдя из дома с чёрного входа, бежала к лесу, окаймлявшему ручей, а оттуда вверх по течению, пересекала его несколько раз и, наконец, возвращалась к конюшням. Не проходило и нескольких минут, когда беспокойный оленёнок обходил дом с тыльной стороны, находил её следы и шёл по ним. Часто она останавливалась там, где его хозяйка перепрыгивала ручей или переходила на другую сторону, переступая по камням, и он кружил, пока снова не находил след и мчался вперед со всей скоростью; и как же он прыгал, брыкался и резвился, когда, наконец, догонял её.
Погонщики мулов ненавидели это маленькое создание. Каравнщики были вынуждены разбить лагерь у ручья Стрелы, чтобы быть рядом с водой, и было забавно наблюдать, как усталые, запыленные, измученные жаждой мулы, как только их распрягали, бросались за молодым вапити. Сначала оленёнок отправлялся на прогулку по дороге, мулы с любопытством следовали за ним, толкая и пиная друг друга, чтобы приблизиться к нему. Ходьба переходила в рысь, затем в быстрый галоп, и вскоре пятьдесят или сотня мулов и оленёнок пробегали по прямой несколько миль, поворачивали и так же бешено мчались обратно. Поэтому начальник каравана начинал осыпать проклятиями это маленькое животное и клялся ему отомстить.
Без сомнения, все дикие животные знают, когда они пересекают свежий след человека, но, похоже, мало кто из них боится его, и многие идут по нему. Однако я помню одно исключение, и это было в случае с горным козлом, которого обычно считали самым глупым из всех охотничьих животных. Мы пересекли высокий, крутой хребет, мой друг и я, и, дойдя до его конца, присели отдохнуть. Через несколько мгновений мы увидели, как старый козёл медленно поднимается снизу, останавливаясь, чтобы полакомиться какой-нибудь соблазнительной растительностью то тут, то там, ни разу не оглянувшись по сторонам и не принюхавшись к воздуху, чтобы обнаружить присутствие какого-нибудь врага, как это обычно делают толстороги и олени. Но когда он наткнулся на наш след, то наклонил голову, понюхал его, а затем тяжело подпрыгнул прямо вверх – очень забавное, неуклюжее на вид животное.
Спустившись, он еще раз обнюхал тропу, а затем быстро, как только мог, помчался к противоположному концу гребня и поднялся на крутую гору. Я сомневаюсь, что этот козёл когда-либо видел человека или слышал ружейный выстрел, потому что мы были в чрезвычайно дикой местности, и всё же он проявил больше страха при виде человека, чем любое другое животное, которое я видел.
Сгущалась ночь, пронзительно холодный северный ветер завывал в верхушках деревьев, и редкие снежные хлопья с грохотом падали на стены палатки. Старому Творцу Холода наконец-то удалось сдержать теплые ветры Чинука. Мы испугались, что наступила зима, и боялись, что к утру река покроется льдом.
XI
Нас разбудил какой-то скрежет на берегу, и, выглянув наружу, мы увидели, что река покрыта огромными кусками застывшего льда – его было больше, чем открытой воды. На земле лежал слой снега толщиной в полдюйма; ветер всё ещё дул с севера, но туман рассеялся, и тёмно-серые облака неслись высоко над краем долины. Это был идеальный день для выслеживания дичи, но сейчас об этом не было и мысли. Мы были здесь, в семидесяти пяти милях или даже больше к югу от Большой Северной железной дороги, на южном берегу реки, и не представляли, сколько миль отделяло нас от ранчо и упряжки, которая должна была отвезти нас на север, к железной дороге.
Мы наскоро позавтракали, загрузили лодку и поплыли. То тут, то там среди огромных плавучих глыб льда виднелась открытая полоса воды, на которой я мог показать хорошее время, а затем мы на долгое время оказывались окруженными, и нам ничего иного не оставалось, как только дрейфовать, пока дорога снова не освобождалась. Гусей было необычайно много; вероятно, они сочли, что сейчас слишком холодно, чтобы продолжать свой полет на юг, и выглядели довольно несчастными; они сидели, прижавшись друг к другу, на отмели. Тем не менее, они всегда взлетали прежде, чем мы оказывались на расстоянии выстрела, обычно пролетая небольшое расстояние вниз по течению, только для того, чтобы подняться и снова полететь при нашем приближении, и вскоре их уже были сотни; они держались впереди нас, словно авангард. Наши друзья – куропатки-острохвосты – тоже были на виду, они десятками сидели в кустах и на деревьях вдоль берега, втянув шеи и расправив перья.
В паре миль от нашего лагеря на острове мы миновали отмель Мак-Гоннигала – это небольшой участок реки, изобилующий песчаными отмелями и островками; однако пройти по руслу было легко, так как лёд, движущийся быстрее, указывал путь, и мы миновали её, ни разу не коснувшись дна. Отмель была названа в честь Р.Л. Мак Гоннигала, нашего старого друга, у которого в начале 70-х здесь была лесопилка, и чьи останки сейчас покоятся на кладбище в форте Бентон. Он родился, по-моему, в Джорджии, некоторое время жил в Алабаме, был офицером армии Конфедерации и по окончании войны переехал в Монтану. Добрый, добродушный, искренний парень был
