Друзья времён моей индейской жизни - Джеймс Уиллард Шульц

– Я хотела бы, чтобы все мои соплеменники были такими, как наши друзья, от которых мы сейчас уехали. Они работящие, спокойные, у них добрые и любящие сердца, они несомненно станут счастливыми и процветающими, и в старости будет кому их поддержать.

Наслала суббота, день выдачи продуктов, и Пиксаки отправилась в агентство за своей долей, а её муж остался работать дома. Вечером, за ужином, она вдруг воскликнула:

– Ох, я едва не забыла, сегодня день, когда мы должны заводить измеряющий день инструмент!

– Да! Как хорошо, что ты об этом вспомнила! – ответил он. – Давай скорее это сделаем.

Она вымыла тарелки, пока он курил трубку, и, как только тарелки были убраны, он встал на стул, открыл круглую стеклянную дверцу и вставил ключ в гнездо. Потом он замялся.

– Дай вспомнить, – сказал он. – Ах, да. Вороновый Колчан сказал, что поворачивать его надо так, – и он повернул указательным пальцем слева направо.

– Нет! Нет! – крикнула Пиксаки. Вороновый Колчан сказал поворачивать справа налево!

– Нет! Не так!

– Да! Так!

– А я говорю, что не так! – проревел Маленький Пёес. Я знаю, что он сказал, знаю. Я мужчина; мужчины все помнят, женщины нет!

Оба рассердились. Это была их первая ссора; никогда раньше они не ругались.

Пиксаки вышла из себя и назвала его собачьей мордой – было просто ужасно, если женщина называла так мужчину, это было самым большим оскорблением в языке черноногих.

– Ты сама собачья морда! – вскипел её муж. – Только для того, чтобы доказать, что ты не права, я поверну эту штуку так, как ты сказала!

Он резко повернул ключ; что-то щёлкнуло, хрустнуло, и часы перестали тикать. Он повернул ключ влево, потом вправо, и он поворачивался без сопротивления. Он вынул его из гнезда и бросил на пол.

– Вот! Посмотри, что ты сделала! Они сломаны. Их внутренности рассыпались. Наши деньги, заработанные тяжелым трудом, пропали из-за твоей глупости!

Он спустился и сел на стул. Пиксаки, накинув на голову одеяло, выбежала наружу и упала на землю. Она стала причитать, обращаясь к покойной матери, чтобы её тень увидела горе её дочери. Среди всех жалобных звуков мира нет ничего более жалобного, чем причитания женщины из племени черноногих. Это вершина выражения горя и отчаяния. Далеко заполночь молодая женщина оставалась там, изливая свое горе и проклиная себя за то, что затеяла эту ссору: ведь это она первая произнесла это грубое оскорбление, «собачья морда». Она вернулась в хижину и тихо прошептала:

– Муж мой, ты спишь?

Она слышала, как он ворочается на кровати, она знала, что он её слышит, но ответа не было; она легла на полу и кое-как проворочалась до утра. Потом она проснулась и стала готовить завтрак. Маленький Пёс тоже проснулся, сходил на реку, искупался, вернулся, и они позавтракали в полном молчании. Она ничего не говорила – гордость не позволяла. Она сказала себе, что это он должен сделать первый шаг к миру.

Шли дни. Никто не говорил. Мужчина уходил и работал, ел пищу, которую женщина готовила ему трижды в день, а ночью спали раздельно. Натаки была у них, вернулась домой и сказала мне, что у молодой пары что-то не так – они не разговаривают друг с другом и не говорят ей, что у них случилось. Она сходила к ним ещё раз, застала Пиксаки одну и, после долгих расспросов она сломалась и рассказала ей о том, как сломались часы и ссоре, которая за этим последовала.

– И я, – закончила Пиксаки, – больше не могу выносить этот ужас; сердце мое умрет.

Натаки успокоила ее и посоветовала:

– Умерь свою гордость и попроси его забыть слова, которыми ты его назвала, – сказала она. – Я уверена, что ему так же плохо, как тебе, и он тоже хочет помириться.

– Я должна это сделать! Я сделаю это сегодня же вечером! – ответила она, и, когда Натаки оставила её, с виду ей было намного лучше.

Тем вечером, когда солнце клонилось к закату, Маленький Пёс забрался на вершину утёса, возвышавшегося у северного края долины, чтобы посидеть там и посмотреть на окружающую местность, которая с незапамятных времен принадлежала пикуни. Бизонов больше не было, военные отряды не пересекали равнины, но по вечерам они иногда поднимались на высокое место, чтобы посмотреть вокруг, помедитировать, вознести молитвы богам. После того, как Натаки ушла, Пиксаки пошла наверх вслед за своим мужем, поднявшись по крутому склону с западной стороны утёса, а потом вышла на вершину и села рядом с мужем, сидевшим на самом краю. Он не повернулся, чтобы бросить на нее взгляд, и, казалось, не обратил внимания на ее появление.

– Муж мой, мой дорогой муж, прости меня за те слова, которыми я тебя назвала, – жалобно произнесла она.

Ответа не было.

– Муж мой! – крикнула она. – Прости меня, полюби меня снова! Я буду хорошей, самой хорошей для тебя!

Ответа снова на было.

С собой у неё был верх мокасин, который она расшивала, нитки из жил, иголки и ножницы.

– Ты не простишь меня? Тогда я убью себя этими ножницами! – крикнула она.

Маленький Пёс оглянулся и увидел, что она готова пронзить себе горло концом ножниц.

– Я не стану жить, если это увижу! – крикнул он и сорвался с края утеса.

Дрожа от ужаса, Пиксаки побежала вниз по тропе, где у подножия утёса лежал ее муж, почти не дыша, и у неё откуда-то взялись силы, чтобы привести его в чувство, принести в хижину и положить на кровать. Там он стал оживать – он поднял руки и обнял ее и поцеловал.

– Ох, зачем ты это сделал? – спросила она.

– Я бы не вынес, если бы увидел, как ты убила себя, поэтому спрыгнул, чтобы тоже умереть. чтобы наши тени вместе пошли по тропе в Песчаные Холмы, – ответил он.

Он попытался встать, но не мог двигать ногами: ниже пояса он был парализован. Он прожил ещё несколько лет, но ходить так и не смог. И все время, пока он жил, Пиксаки терпеливо и с любовью ухаживала за ним, и Вороновый Колчан и все остальные видели, что он не нуждался ни в чём, что было ему нужно.

Хайя!

Глава 7

Рассказ Шарля Ривуа о том, как ему пришлось нелегко

19 августа

Вчера мы говорили о Шарле Ривуа, или Утсенакуане (Гро-Вантре), как называли его пикуни.

Я близко общался с Ривуа, когда зимой 1879-80 года он пришел с пикуни на реку Джудит, чтобы там зимовать, где в